Нагнулся и тут же боковым зрением уловил – справа качнулись ветки и уронили тяжелые капли. Рывком поворачиваясь направо, выпрямился и сразу же услышал за спиной шорох и чавк. Дернулся на этот шорох и чавк, но опоздал. Удар по затылку выбил из-под ног землю. Степан рухнул лицом на примятый, колючий ежевичник, ощутил на губах пресную влагу и выгнулся, пытаясь перевалиться на левый бок, чтобы освободить правый, – там под пиджаком была кобура с пистолетом. Уже тянул к ней руку. И не успел. Со свистом рассекая воздух, прямо перед глазами вонзилось в землю, разрывая колючие стебли, острие тяжелого весла, выкрашенного голубой краской. Глухо шмякнуло и взлетело вверх с прилипшими комочками грязи, с узким, серым листком ветлы. Степан крутнулся, и снова перед самыми глазами ребром воткнулось весло, вошло чуть не до половины лопасти в землю, а следом упал сверху надсадный хрип. Это хрипел, как загнанный, тот человек, в чьих руках было весло.

«Убивают, убивают ведь…»

Он знал: когда так бьют, нападая со спины, без крика и ругани, с одним лишь тяжелым хрипом, тогда не стращают, а хотят убить.

Весло в третий раз со свистом рассекало воздух. Степан сжался, пытаясь закрыть руками голову, – о пистолете он уже не думал – и обреченно понял: больше не увернуться. Удар рванул по плечу. Под твердым, тяжелым деревом в теле что-то хрякнуло, обжигающая боль плеснулась к сердцу. И новый удар. По голове, со скользом. И еще, и еще…

Стараясь хоть как-то защитить себя, извивался на стеблях ежевичника, давил и размазывал по пиджаку и брюкам темно-сизые ягоды. Даже на крик о помощи или, может быть, о пощаде, не оставалось сил и крохи времени: весло поднималось и опускалось без устали, с прежним свистом рассекаемого воздуха и тяжелым, надсадным хрипом, словно находилось оно не в человеческих руках, а было частью хорошо отлаженной машины, запущенной на полные обороты.

«Убивают… убивают…»

4

«Господи! Ты простишь меня? Я не виноват, не виноват, ни в чем не виноват! Зла на душу не принял, от греха оберегся. Я как лучше хотел, чтобы миром… Но я же чистый, в крови не замаран. Простишь, Господи?! Простишь?! Го-о-о-спо-ди-и-и-и!»

Суровые лики взирали с темных икон безмолвно. Ползал по ним неверный отсвет горящей восковой свечи – узкое пламя металось, не находя покоя. И метался под иконами, не находя успокоения, Александр. Бился головой в половицу, молил о прощении, с надеждой поднимал глаза вверх – хоть бы видение какое, знак малый в ответ. Ничего. Слышно лишь, как потрескивает, сгорая, свеча, да слабо различаются неподвижные глаза святых. Тяжелой чернотой наливались за спиной потемки и подступали вплотную. Александр чуял их кожей, через рубашку. Вот они уже клубятся на полу, поднимаются и давят на плечи, гнут к земле, грозя сломать поясницу.