Ни за что на свете не понять, о чем он думает, и я думаю, что именно это превращает меня в этот сбитый с толку комок всякий раз, когда он рядом.

Несмотря на то, что я избегаю головоломок, нельзя отрицать, как сильно я люблю их разгадывать.

Мысль о том, чтобы погрузить пальцы во что-то и разобраться во всем этом, наполняет меня приливом адреналина.

Мысль о том, что я никогда не смогу сделать этого с Джонатаном, вот что бросает меня в бесконечный круг без выхода.

— У тебя есть работа, верно? — бормочу я.

— Это может подождать.

— Ты только что сказал, что работа может подождать? Разве это не похоже на богохульство в твоем руководстве по работе с богом?

Он приподнимает бровь, вероятно, из-за моего саркастического тона, но никак это не комментирует.

— Эта работа принадлежит мне. А не наоборот.

— Хочешь сказать мне, что можешь перестать работать завтра, если захочешь?

— Я мог бы, но не стану. Нет никакого удовольствия в том, чтобы слоняться без дела, когда ты можешь использовать эти часы для продуктивной работы."

"— Больше похоже на разрушение, — бормочу я себе под нос.

— Если тебе есть что сказать, скажи это вслух.

Прячась, ты кажешься трусихой, а ты не трусиха, Аврора.

От его слов у меня по спине пробегает дрожь гордости. Не то чтобы мне нужно, чтобы Джонатан говорил мне, что я не трусиха, но тот факт, что он, вероятно, всегда так думал обо мне, кое о чем говорит. Понятия не имею, что именно, но это так.

Он протягивает руку к моему лицу, и я напрягаюсь. Он собирается погладить меня по щеке?

Теперь, когда я думаю об этом, Джонатан почти не касается моего лица — если вообще касается. Единственный раз, когда он сделал это, был раньше, когда он проверил мою температуру.

Он также никогда не пытался поцеловать меня. Не то чтобы я бы отнесла Джонатана к эмоциональному типу людей, которые могли бы это сделать, но...

Почему я вообще думаю об этом? Для начала, стеснение в груди, потому что он ушел прошлой ночью. А теперь тот факт, что он не прикоснулся к моему лицу и не поцеловал меня?

Вместо того чтобы прикоснуться ко мне, Джонатан протягивает руку мне за спину и закрывает кран. Мой желудок сжимается от чего-то, отличного от облегчения.

Он снимает пиджак и вешает его на вешалку для полотенец, затем расстегивает манжеты рубашки и закатывает рукава, обнажая свои подтянутые руки с мужскими венами.

К тому времени, как он присаживается рядом со мной, я наблюдаю за ним, как за инопланетянином.

— Что ты делаешь?

Он опускает руку в пузырящуюся воду прямо между моих ног, словно точно знает, где это находится.

Его сильные пальцы хватают мое ноющее бедро и растирают длинными кругами с нежностью, на которую я никогда не думала, что Джонатан способен.