Всяко, юноша стиснув зубы, пытался взяться за ложку крепче, но сила его покинула, пальцы сделались упрямо неподатливыми. Цокнув себе под нос, молодой монах бросил ложку на стол, и, переводя взведённое дыхание, глушил что-то в себе.

Дни не отличались друг от друга, равно как и ночи. Так было до этого момента, когда опустился прохладный сумрак тёплой ночи.

Юноша сглотнул, видя подле своей ложи знакомую фигуру. Отчего-то разбирало на смех при виде давнего-давнего знакомца, злосчастного князя Согорского.

- Ещё чего, - с неровной усмешкой молвил парень, мотая головой, - Я не трус и слабак, как ты.

- Как раз для сего надобно много мужества, - невозмутимо произнесла тень князя.

Молодого монаха разобрало дурацким сиплым смехом. Он обхватил себя поперёк живота, а второй рукой провёл по лицу.

- Так вот, какого это, - лихорадочно бормотал юноша себе под нос.

…

Так в нудной рутине наступило лето. Была среда, ранее утро.

Угрюмое молчаливое упрямство отца Алексея уже сделалось шуткой, и уж не оттого ли? – да монах всё принял послушания настоятеля, став на исповедь. Он молча внимал любому признанию, и едва ли он внимал, какой в них смысл. Бездушно и отсутственно он благословлял прихожан и братию."

"Нынче его угрюмость была славной, ибо много проще облегчить душу, ежели пред тобой столь отрешённый исповедник.

Отец Алексей безмолвно и бездумно осенял крестным знамением очередного прихожанина, даже не глядя, но пришлый не целовал распятия и писание, а оставался стоять подле всё такого же равнодушного исповедника.

Монах даже не отпрянул от прикосновения к своему лицу до того самого момента, как его лицо обернулось вверх.

Юноша сглотнул, не веря собственным глазам.

- Это я, Тео, - тихо молвил Генрих.

Молодой монах не верил своим глазам, и глядел подле себя с замиранием сердца. Его очи широко отверзлись, и он с безмерным алчанием взирал, искал, выискивал – то ли взаправду?

Откинув всякое сомнение, они впали в пылкие объятия друг друга.

- Сыскал же, сыскал, - тихо приговаривал немец, хлопнув Фёдора по плечу.

…

Они брели вдоль лесного озера, по серому песку, из коего торчали коряги ближних деревьев.

На глазу Генриха чернела повязка, закрывающая его непривычное для Басманова увечье.

Генрих выудил гладкий камешек, да подкрутив метнул на водную гладь. Сделалось пять блинчиков, прежде чем камень пошёл ко дну.

Позади них, укрывшись в прохладной тени, отдыхали две лошади Генриха.

Фёдор безуспешно пытался сжать камешек в руках, но пальцы не слушались. Генрих со скорбью примечал это, как приметил и седину в волосах юноши, а ведь ему было едва ли двадцать.

- Я взял твой след с самого кремля, - молвил немец, садясь у берегу рядом с Басмановым.

Фёдор поднял взгляд и сглотнул.

- Ты видел жену мою? Али сына? Что с сыном моим? – вопрошал юноша.