По такой худенькой спине, с выступающими позвонками, словно её год не кормили. - Не надо плакать, сокровище моё. Всё хорошо. Теперь точно всё хорошо. Ай! - дёргаюсь от ледяных пальцев, которыми она меня ущипнула.

- Это тебе за Полину! - отстраняется она, вытирая слёзы.

- Это медсе... - Чёрт, да зачем я вру-то! - Она...

Но тонкий пальчик накрывает мои губы.

- Тс-с-с! Всё потом.

«Ну, потом так потом», - целую я этот любимый пальчик. И этому миру словно добавили красок. Белоснежная белизна потолков. Слепящая яркость ночника. И этот вечер за окном или ночь... господи, какая разница, когда она рядом.

Рядом!

- Ты вернулась? - перехватываю её руку и прижимаю к щеке. Но моя девочка морщится от колючей щетины, поэтому спускаю её пальцы ниже, к горячей шее.

- Я не могу без тебя.

- Я тоже, - тяну её за руку к себе, укладываю на груди, целую в макушку, но она поднимает голову и тянется к губам.

«Девочка моя! В этом мире есть что-нибудь слаще твоего поцелуя?»

Они нежные, мягкие, такие желанные, её губы. Я так по ним скучал! По их влажности, податливости, сочности. Они как живой источник. Я прижимаю её к себе и растворяюсь в ней... Но она снова отстраняется.

- Кстати, давно хочу тебе сказать: ты не умеешь целоваться, Алекс Берг.

- Что?! Я не умею целоваться? - я отодвигаю её от себя, чтобы посмотреть в эти бесстыжие глаза. - Да, я... Да у меня...

- Ну, видимо, просто ни одной из твоих Полин не хватило смелости сказать тебе правду, - нагло лыбится она и не думая извиняться.

- Ах так? Ну-ка иди-ка сюда, - я пытаюсь её поймать, но момент упущен. Дёргаюсь, но боль в едва заживших рёбрах заставляет только что не взвыть. Хватаюсь руками за живот, а эта зараза и не думает меня жалеть. Нет, ну надо же! Я, оказывается, не умею целоваться! Ладно, я поправлюсь и покажу ей, как я это не умею!

- А уютно тут у тебя, - обходит она палату, заглядывает в ванную, поправляет одеяло у меня в ногах.

- Я привезла телефон и одежду. Но зачем они тебе?

- Ты была в своей квартире?

- Да, Алекс. Сволочь ты всё-таки, - садится она мне на ногу.

- Я сделал всё, что мог, - развожу руками и едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться и не сморщиться. Больно, костями-то, сколько бы бараньего веса в ней ни было. И понимаю, за что я её так люблю. Вот за эту независимость. За упрямство. За непокорность.

За адский адреналин, на который я подсел однажды и, видимо, навсегда.

- И скрыл. И промолчал, - ёрзает она и явно специально, зараза."

"- Я люблю тебя, дурочка! Я бы никогда не позволил потерять то, что тебе так дорого.

- Но если ты думаешь, что я сейчас растекусь лужицей, или надеешься получить снисхождение, потому что болен, - она всё же сползает на кровать с моих ног и наклоняется, всматриваясь в моё лицо. - То сильно ошибаешься.

- Если бы я хоть на секунду поверил, что имею на это право, на твою пощаду. На жалость.