— О том, что плохой мальчик Дима украл у своего лучшего институтского друга мешочек денежек? Ты думаешь, он тебя простит?

Лавровский отшатнулся от нее, словно она сунула ему в лицо змею.

— Ира… — начал он, и губы у него затряслись. — Как ты можешь?..

— Я? — Она пожала плечами, вытянула ногу и снизу вверх подтянула на длинной ноге чулок. — А что такое? Я, милый, теперь все что угодно могу тебе сказать! Мы же с тобой теперь навсегда вместе!

— Я ничего не крал! — крикнул Лавровский, именно он крикнул, а никакая не бедная овечка. — Я ничего не крал! Я не вор!

— Да что ты говоришь? — протянула она и усмехнулась.

Она надевала пиджак и посматривала на себя в зеркало. — Кстати, мне не нравится твое настроение. Это неправильное настроение, Димочка, и оно меня пугает! Сделай так, чтобы оно меня больше не пугало, хорошо?

— Ира!!!

— Ну что ты шумишь? — Она собрала волосы в хвост и поморщилась, когда зацепила ими за пуговицу. — Ты хочешь, чтобы все соседи были в курсе нашей большой любви? Мне пора на работу. Я и так убежала всего на часок и начальнику ничего не сказала, девчонки обещали меня прикрыть. Хочешь, оставайся! Посмотри телевизор, кофейку попей.

Ты знаешь, где у нас кофе?

Лавровский с ужасом смотрел на нее.

— И привыкай, привыкай, милый! Теперь это твой дом. — И она повела рукой вокруг.

— Это не мой дом, — выдавил Лавровский. — Как же ты не понимаешь, что я не могу!.. Не могу!..

— Ты все можешь, — отрезала она и в зеркале посмотрела на него. Ее взгляд через зеркало показался ему убийственным, словно она прикидывала, как станет избавляться от его трупа. — Ты просто устал, Димочка, милый! У нас все хорошо. У нас все замечательно, а потом будет еще лучше.

Мы с тобой молодцы, ну! Мы же победили!

— Я погиб, — прошептал Лавровский, взял себя руками за виски, как в театре, и зашатался из стороны в сторону. — Я погиб.

И больше всего на свете ему вдруг захотелось, чтобы ничего этого не было, чтобы все стало как прежде — когда он еще любил Светку, а Светка любила его, когда она носила свитера с высоким горлом и пела про солнышко лесное. Ему захотелось домой, на родной, привычный, уютный диван, и чтобы Светка подумала, что он заболел, и приносила бы ему питье в привычной кружке с желтым цветком на боку, чтобы жалела его, а он бы все-все ей рассказал, и вдвоем они бы уж придумали, как им жить дальше!.

.

Впрочем, все это глупости.

Нельзя вернуть то, чего нет, а стать Пилюгиным он не может!.. И сейчас у него есть только это — холодная чужая женщина с ярко накрашенным ртом и взглядом несостоявшегося убийцы, крохотная чужая квартирка, заваленная барахлом, темная комнатка с голым замерзшим тополем за давно не мытым стеклом и сознание того, что он совершил непоправимое, страшное.