Дверь из квартиры на площадку стояла нараспашку, люди выходили, и приходили другие, и все были очень рады видеть Лилю живой и здоровой и рассказывали истории, кто, как и когда «пурговал», «зимовал» и чуть было не пропал совсем, но нашли, спасли!.. Север шутить не любит.

В конце концов Юлька оторвала Лилю от еды и утащила за собой в комнату. Лиля упиралась и не шла.

– Дай ты ей поесть нормально! – в сердцах сказала Таня, передавая и принимая очередные тарелки. – Смотри, она совсем с лица спала.

– Лопнет.

– Господи, да ничего она не лопнет, ей нужно силы восстанавливать, она столько на холоде пробыла!

Юлька прикрыла дверь и подперла ее задом.

Лиле хотелось еще поесть и выпить Левиного виски, но путь к еде и спиртному был отрезан.

Юлька молча смотрела на нее, и Лиля вдруг сообразила, что так ничего и не поняла. Дела той планеты, с которой прилетела Юлька, ее не интересовали, как будто она перестала верить, что та планета на самом деле существует!

Но, видимо, она существовала – Юлька ведь откуда-то взялась.

Лиля зачем-то достала из серванта хрустальную вазочку на длинной ножке, осмотрела ее со всех сторон и сунула обратно.

Посуды в серванте почти не осталось, все пошло на стол, только вот вазочка.

За тонкой стенкой шумели гости.

– Лев Михайлович, а помнишь, на Усть-Белой бульдозеристы застряли? Кто тогда секретарем райкома был? Семенов, что ли?

– Он такой же Семенов, как и я!.. Семенович фамилия его, и никакой он был не секретарь, а…

– Левушка, Семенов он, точно!

– Надо у Рафа спросить, он тогда на Усть-Белой работал!

Костина поплотнее прикрыла дверь и поправила очки.

– Ну?

Лиля подбежала и обняла ее.

Юлька уткнулась лбом в Лилино плечо.

Лоб был очень горячий, как будто температурный. Лиля растерянно погладила Юльку по голове, и та вся вдруг обмякла, поникла.

– Юль, ты что?! Ты плачешь?!

– Нет, черт побери! Я хохочу! – невнятно ответила Костина, сорвала очки и стала утираться рукавом. Крупные слезы падали на свитер и на ковер, какие-то ненатуральные, как будто вдруг дождь пошел, так их было много!"

"Лиля Молчанова никогда не видела Юлю Костину плачущей, даже в университете, когда им обеим ни с того ни с сего вкатили двойки на госэкзамене по немецкому языку, а это означало только одно – немедленное отчисление.

Юлька тогда сказала безмятежно: «В трудностях закаляется характер», добилась приема у ректора и пересмотра оценок!

– Меня с работы уволили, – провсхлипывала Костина. – Представляешь? Ни за что ни про что! Как будто я… никто. Как будто я никому… А я семь лет верой и правдой!

– Как уволили? – тупо спросила Лиля, пытаясь сообразить, что это может значить.

– Молчанова! – Юлька нацепила очки, и напрасно – слезы полились из-под них, текли, висли на подбородке.