Ясенки тоже очень дороги ему, но, сама понимаешь, не в его силах что-то изменить.

– А кому это под силу? – Марина почувствовала, что закипает от бешенства. – Вы хотя бы пробовали что-то изменить? Как я поняла, кому-то очень выгодно, чтобы музей сначала разграбили, а потом камня на камне не оставили. Или наоборот? Учтите, я не успокоюсь, пока не будет проведена компетентная ревизия всего фонда музея. До последней табуретки! До последнего цветочного горшка!

– Что вы волнуетесь, дорогая Марина Аркадьевна! Вон побледнели вся! – подал голос бывший аспирант. Он у Руслана Яковлевича тоже изменился. Стал мягким, шелковистым, как шкурка котенка. Обладателя такого голоса так и тянет погладить по спинке.

Но Марина испытала противоположное чувство. Она даже сжала кулаки, чтобы не заехать ему по очочкам. Однако сдержалась. Не хватало еще прослыть хулиганкой и попасть в кутузку за избиение должностного лица."

"– Вы предлагаете мне успокоиться? – Она в упор посмотрела на него. – Мой отец лежит в гробу, музей чуть не сгорел, самые ценные экспонаты похищены, а вы здесь воркуете, успокаиваете меня?

– Я вам сочувствую, Марина Аркадьевна, – с достоинством произнес Молодцов и, сняв очки, протер стекла замшевой тряпочкой. Затем снова надел их и уже строго посмотрел на Марину. – Но прекратите вести себя так, словно вокруг вас одни преступники. Ольга Борисовна серьезно больна. У нее случился сердечный приступ, когда она узнала о гибели мужа. Поэтому я настоятельно прошу вас не разговаривать с ней столь агрессивно.

– Да, да, – согласно кивнула мачеха и снова промокнула глаза платком, с привычной сноровкой не размазав при этом тушь на ресницах. – Мариночка забыла, что не только у нее одной горе. Хотя она так и не приняла меня... Не пойму, почему? Ведь я старалась заменить ей мать.

Слова Ольги Борисовны были насквозь фальшивы, точно так же, как ее слезы, и сердечный приступ, и крупные бриллианты в ушах... Хотя нет, бриллианты в ее ушах были отнюдь не фальшивыми. Проникший в комнату солнечный луч заставил их заискриться и заиграть именно так, как должны искриться и играть в солнечном свете настоящие бриллианты. Но эти серьги не принадлежали к фамильным драгоценностям, равно как и колье на полной шее и пара колец с камнями. И это в какой-то степени успокоило Марину.

Увешанная драгоценностями мачеха в своем расписном кимоно совсем не напоминала убитую горем вдову. И Марина некстати вспомнила, как называла ее одна из смотрительниц музея, Клавдия Владимировна: «фрау-мадам», а еще «Новогодняя елка». Хотя наряды мачехи тоже мало беспокоили Марину. Она поняла, что по какой-то причине Ольга Борисовна боится остаться с ней наедине, а Молодцов, похоже, знает эту причину.