Ну и ноги, которые заплетались, толком не стояли, и если бы не державший и встряхивавший ее бандит, она бы наверняка свалилась наземь.

— Гром, — едва слышно шепнул я, положив руку на затылок пса, — Гром…

Он ощутимо напрягся под моей рукой.

Мысль моя работала люто. Я сознавал, что переполох поднял на ноги местных жителей, и кто-нибудь из них по наивности сейчас, вылупив глаза, прилетит сюда на крыльях любопытства, имея реальную возможность отхватить пулю.

Но с другой стороны ствол у виска Наташи! Конечно, выстрел сразу лишает преступника всех шансов, но в таком запале мысль не работает, а горит, и вполне он может пальнуть, не думая.

И будет поздно.

Смотреть в «бойницу» было адски неудобно. Предупреждающе держа ладонь на холке Грома, я осторожно выглянул влево. Бандит нас совсем не видел, стоя к нам спиной…

— Долой! — возопил он с запредельно диким надрывом. — Уйти! Всем уйти! Собаку убрать! Убрать!

И он взмахнул правой рукой.

Все! Вот оно!

— Взять! — с присвистом шепнул я в ухо Грому и сильно хлопнул его по спине.

До врага было метров пять-семь. Для овчарки это — секунда.

Гром страшно полоснул клыками по бедру, порвав штаны и кожу, но даже не в травме дело, она не смертельная.

Суть во внезапности. И в ударе. Все-таки масса овчарки — где-то полцентнера, а то и больше. Гром просто сшиб бандита с ног.

Издав дикий вопль, тот упал, увлекая за собой заложницу, но та — чудо! — вдруг смекнула, где спасение. Неловко взмахнув руками, она завалилась было назад и вправо, и однако судорожным усилием рванулась вперед, упала на коленки и быстро-быстро припустилась на карачках — вряд ли соображая куда, но подальше от пережитого ужаса.

— Живым! Живым брать! — заорал Романов, кидаясь к поверженному.

Все кинулись к нему, я тоже. Все, кроме Наташи, помчавшейся со скоростью взбесившейся сороконожки.

Я испугался за Грома, бросившегося на врага — тот все же держал пистолет крепко. Но сделал то, чего никто не ждал.

Он ткнул стволом пистолета себе в висок и нажал спуск.

Выстрел хлопнул совсем глухо. Голова припадочно дернулась. Кровавая слякоть плеснула наземь. Гром застыл на полусогнутых лапах — тоже, видать, обалдев по-собачьи.

На миг застыли все. И тут Романов с силой плюнул:

— Тьфу!

Собаки по всей деревне взбеленились, орали адской разноголосицей, и даже Корнет подгавкнул им инстинктивно, а у Грома вырвалось лишь краткое ворчание.

Первые местные жители с ошалелыми лицами уже подбегали к распахнутой калитке, а справа отчаянно завывал мотор — «Москвич» Петра Петровича на всех парах летел по улице.

Виктор выбежал из двора, блокируя деревенских энтузиастов:

— Стой! Стой! Куда⁈ Милиция, уголовный розыск! Сюда нельзя!

И выхватив удостоверение, сунул его под нос какому-то немолодому аборигену.