Действовал он, впрочем, решительно, и можно не сомневаться, что порядок будет обеспечен.

Тут мой взор обратился на покойника, которого осматривали Романов и Михаил. Смольников, Гром и Корнет стояли чуть поодаль.

Зрелище, конечно, было малоприятное, но мой жизненный опыт немало демонстрировал мне таких картинок. И похуже…

— Товарищ полковник, — не очень уверенно спросил Миша, — а что за ствол-то у него такой? «Вальтер», что ли?

— Так и есть, — хмуро обронил наш командир и пояснил, что это полицейский образец времен Третьего рейха. Да не просто полицейский, каким вооружали, скажем, патрульных или участковых, а «Вальтер»-ППК, оружие криминальной полиции, «крипо», как говорили в Германии тогда.

По нашему — уголовного розыска. ППК компактнее обычного пистолета, ствол у него короче.

— Хм, — с уважением к знаниям полковника произнес Миша. — Но откуда это у него⁈

Командир тоже хмыкнул, только горько-иронически:

— Вот это у него и надо было спросить, да уж теперь не спросишь… Ладно, пойдемте-ка в дом, на другого посмотрим. Сергеев, ты как считаешь, завалил его?

— Похоже на то.

— Ну, пошли.

Мы поднялись на крыльцо, вошли в сени.

Псы прилежно протопотали по ступенькам вместе с нами.

В сенях стоял характерный для деревенских зданий запах, который я не смогу объяснить: не скажешь, что неприятный, но какой-то застарелый, печальный что ли… Мне чудится почему-то, что так исчезающе пахнет прошлое, навсегда отставшее от бега времени.

Видно было, что помещение полузаброшенное, малообжитое. Неуютное. Это даже если не считать присутствия покойника.

Тот лежал рядом с выбитым окном, из которого стрелял. На левом боку, чуть подогнув ноги.

Куда я попал, я не понял, да и интересоваться не стал. Два ручейка крови разбегались от мертвеца по дощатому полу примерно в виде перевернутой буквы Y.

Полковник посмотрел на меня внимательно, с сумрачным интересом. Видимо, ему хотелось знать, что ощущает девятнадцатилетний парень при виде убитого им человека.

А я что ощущал? Ничего не ощущал. И ничего изображать из себя не стал. Я имею в виду всякие сложные душевные переборы, вроде тех, что демонстрировал Жан Габен в фильме «Набережная туманов». На хрен эта актерская игра! Пусть думают, что у рядового Сергеева железные нервы.

В самый раз для контрразведки.

— Труп, — сказал Михаил.

— Два, — все с той же облачной иронией молвил полковник. — Два трупа. И, стало быть, две оборванные нити…

— Разрешите доложить, товарищ полковник, — твердо заявил я. — Я считаю, что действовал правильно. Ситуация была экстремальная…

— Какая? — искренне удивился Михаил.

— Крайняя, значит, — пояснил Романов. — Не удивляйся, Сергеев у нас ученый парень. Студент бывший.

— А-а, — почтительно произнес чекист.