Моя дверь сохранила первозданную матово-серую краску, покрытую целой вселенной царапин и пятен, которую я знаю как свои пять пальцев, а дверь, на которую я сейчас таращился, была новой, выкрашенной в небесно-голубой цвет, и на ней была бронзовая рамка для карточки с вставленной гравированной табличкой, на которой значилась незнакомая фамилия. Мне потребовалось какое-то время, чтобы вставить ключ в замочную скважину, так у меня тряслись руки, но ключ в любом случае все равно не поворачивался. Я колотил в дверь до тех пор, пока не содрал кожу с костяшек пальцев, но мне никто не ответил.

Тогда я спустился вниз к Боско, уже не бегом, а медленно, как будто опасаясь, что, если я буду спешить, весь мир вокруг рассыпется. Дверь в квартиру Боско была выкрашена сверкающей красной краской. Боско все еще лежал в больнице, но я знал, что Конни перебралась сюда, чтобы быть ближе к нему, пока он будет выздоравливать. Я постучал. Дверь открылась, и на пороге стоял высокий негр атлетического сложения и вопросительно смотрел на меня.

— Где Конни? — спросил я.

— Кто? — удивился негр.

— Конни Боско. Это квартира ее мужа.

— Извините, должно быть, тут какая-то ошибка. Это моя квартира.

— Нет, Боско живет здесь уже больше двадцати лет, — настаивал я.

— Нет, наверное, вы ошиблись адресом. Это дом сорок девять по Уокер-стрит.

— Да знаю я, что это дом сорок девять по Уокер-стрит, черт побери! Я сам живу выше, на пятом. Я живу здесь уже несколько лет. Что здесь происходит, черт побери?

Тут у негра напряглось лицо, и он начал закрывать дверь.

Он сказал:

— Приятель, вам нужно немного отдохнуть. На пятом этаже живет Патти Константин, и я сомневаюсь, что вы живете с ней и ее дочкой Ивонной. Вас я не знаю, но вы определенно не живете в этом доме, черт побери.

С этими словами негр захлопнул дверь у меня перед носом. Я принялся колотить в нее кулаками и кричать: «Я Чарлз Уилмот!» — до тех пор, пока у меня не заболело горло, и я услышал, как негр грозится вызвать полицию, если я не уйду.

И я ушел. Когда я спустился на улицу, я плакал, всхлипывал, словно потерявшийся ребенок.

Я повторял: «О, пусть все вернется обратно! Пусть все немедленно вернется обратно! Пусть все вернется обратно!» Однако вокруг по-прежнему был все тот же безжалостный Нью-Йорк двадцать первого века, но только сам я оказался выжат из него, словно косточка из лимона, а на смену мне пришел какой-то художник, добившийся успеха в жизни, который по-прежнему был женат на любимой женщине и писал ту мерзость, которую я не мог и не хотел писать.