Как же я соскучился… Наверное, именно в тот момент я и понял: ну куда я от нее денусь? Никуда. Она же моя. Только с ней хочу быть. Всегда. О чем еще тут думать?

Жаль, что на банкете ее посадили черт знает куда. Хотя Лена и сама, похоже, избегает встречаться со мной. Когда мы переходили из конференц-зала сюда, я только приблизился к ней, как она сразу метнулась в другую сторону, подальше.

Все равно поговорим. Сегодня должно всё решиться.

Потом диджей врубил «Медлячок».

Михайловская приподнялась, вцепилась в мое запястье и стала вытягивать на танец.

– Герман, можно тебя пригласить?

Я убрал ее руку.

– Пригласи лучше кого-нибудь другого.

Она сморгнула, глядя на меня во все глаза. Потом наклонилась ко мне и чуть ли не взмолилась:

– Ну, идем! Пожалуйста! Прошу!

С соседнего столика за нами, точнее, за ней наблюдали Ларина и Сорокина, в открытую посмеиваясь. Михайловская на них оглянулась, и те тотчас прыснули.

– Ладно, идем.

Я сам взял ее под локоть. Танцор из меня тот еще, но зато я сразу же нашел Лену. Ее и впрямь усадили за самый дальний стол. И рядом с ней, конечно же, торчала англичанка, никуда от нее не скроешься.

И тут я придумал: подойду чуть позже к диджею, попрошу его поставить Ленину любимую «На сиреневой луне» и приглашу ее. Ну и скажу ей, что… в общем, всё ей скажу.

А пока она на меня даже не смотрела. А вот англичанка пялилась с таким осуждением, будто я ее лично оскорбил.

– Герман, мне надо тебе кое-что сказать… – перекрикивая музыку, сообщила на ухо Михайловская.

– Говори, – ответил ей.

– Не здесь… Громко очень… невозможно разговаривать… Давай, пожалуйста, выйдем на пару минут?

Я примерно догадывался, что она хочет сказать. Но так даже лучше – поговорим, так, может, хоть отстанет от меня уже.

– Идем, – я направился на выход и на секунду поймал Ленин взгляд. Такой несчастный, что сердце сжалось.

Не думай лишнего, Леночка… Я же тебя люблю, тебя…

Но Лена уже опустила глаза, зато англичанка всем своим видом вопила: «Как ты так можешь?! Подлец!».

***

– Герман, – начала Михайловская и смолкла.

Мы вышли с ней на крыльцо «Интуриста». Ее несло куда-то дальше, в укромное место, где никто не помешает. Но я попросил:

– А здесь тебе кто мешает? Говори тут.

– Герман, – снова повторила она и уставилась так, что мне, в общем-то, и без слов было все ясно. – Мы скоро навсегда разъедемся… Я как представлю, что больше никогда не увидимся… Ты навсегда уезжаешь в Канаду?

– Я, может, вообще никуда не поеду. А что?

– Да? – удивилась она. – А…а почему?

– Что ты хотела сказать? – вернул ее к теме.

– Герман, я… ты мне очень сильно нравишься… я никому такого никогда не говорила… Я… для тебя готова на всё, – глядя в глаза и стремительно краснея, она повторила многозначительно. – На всё.