Хоть он и пообещал доктору, что не станет доводить меня до смерти, но это не означает, что он свое обещание сдержит. Харитонов — очень умный мужчина. Он понимает все каким-то невероятным чутьем.

Дверь в комнату открывается.

Я застываю около занавешенного окна.

Харитонов. Собственной персоной. Весь задумчивый, смурной.

— Чего бродишь? Богданыч сказал тебе лежать.

— Не могу лежать. — признаюсь я. — Мне тревожно. Ходьба успокаивает.

Харинов, тяжело припадая на сломанную ногу, стуча по паркету тростью, входит в спальню, прикрывает за собой дверь.

— Кто он?

Это такой простой и обезличенный вопрос, но я сразу понимаю, о ком именно говорит мой муж.

— Простите… мне надо было сразу вам сказать… — опускаю я глаза. — Я не думала, что вы всерьез ко мне полезете.

— Пф… — недобро усмехается Харитонов.

— Отец не знал. — продолжаю я. — Я боялась ему сказать. Он… он бы убил меня! Вы не верите мне, но это правда!

— Да. Ты права. — кивает Харитонов. — Он бы убил. Он ведь не пожалел тебя вчера. Не пожалел бы и тогда.

Я вздрагиваю. Я сама это чувствую интуитивно. Всегда чувствовала, что отец ненавидит меня. Но когда это озвучивает человек со стороны, то становится еще страшней. Страшней признаться самой себе, что отцу из всех его детей я была нужна меньше всего.

— Но сейчас речь не о твоем отце.

Харитонов продолжает стоять, опираясь на трость. Видно, что сломанная нога его болит. Но он принципиально не садится.

— Кто он, Валентина? Кто это сделал?

Он смотрит на меня так, будто в душу заглядывает. Я не могу ему солгать. Да и это сделать, невозможно. Ведь он, будто бы читает меня, как раскрытую книгу.

— Он мой однокурсник. — говорю я то, о чем молчала весь последний год. — Это было год назад. Мне было двадцать два. Ему, тоже. На последнем курсе университета он мне проходу мне не давал. У нас был совместный проект. Он вызвался делать его со мной. Под соусом работы над проектом он заманил меня к себе. Родители купили ему студию, и он жил отдельно. Ну и…

Харитонов видит слезы в моих глазах и кулак его, сжимающий трость белеет на костяшках пальцев.

— Я не хотела. Я сопротивлялась. Вырвалась и побежала на кухню. Но он решил довести дело до конца. Ему под руку попался нож, ну и…

— И ты не сказала отцу? — удивлен Харитонов.

Качаю головой.

— Он бы мне не поверил. Обвинил бы меня в том, что я сама виновата.

— Еще вчера, до всего, что произошло, я бы не поверил тебе.

— А сейчас верите?

Почему-то мне важно, чтобы Харитонов поверил. Чтобы хотя бы кто-то поверил мне.

— Сейчас, верю, Валентина. Конкретно в этом случае, я тебе верю. — подчеркивает Харитонов. — Как ты объяснила ножевое ранение отцу? Матери?

— Никак. — отвечаю я. — Мне двадцать два было. Я пошла в больницу и солгала, что сама упала на какой-то острый предмет. Меня зашили.