И ребенок, слышишь? По-моему… – она замолкала и продолжала отчего-то шепотом: – мальчик. И все это будет навсегда! Слышишь?

– Слышу, Фая! – резко отвечал он. – Разумеется, слышу. А сейчас извини. Занят.

И невежливо прерывал разговор.

«Все ясно, баба, – грустно заключала Фаечка. – Ну да бог с ним! Скоро натешится. Молодой ведь еще…» И снова грустный и тяжелый вздох. Все они такие, она-то знает.

Она напомнила ему про эту чушь через два года после следующей женитьбы, когда Ирма уже сняла с лица косметику и стала варить борщи. Когда родился Артур.

– Ну? – сияла она. – Я же тебе говорила!

Он тогда вспомнил и удивился. Надо же, а вдруг все не ерунда? Потом, конечно, забыл. И снова вспомнил после аварии. Сказал растерянной Фаечке:

– А вот этого ты мне не обещала. Ты мне обещала, что навсегда.

Она жалобно всхлипнула и всплеснула маленькими ручками:

– Прости, прости, прости дуру старую. Не сердись.

Он, конечно, не сердился. При чем тут слабоумная старуха, добрая и незлобивая.

Фаечку он похоронил спустя много лет. Пожила она хорошо, в смысле долго. В последние пару лет он организовал ей помощь, хорошую тетку из фирмы «Заря». Тетка мыла у него и у Фаечки окна и «генералила» по весне. А потом у нее поселилась – уже насовсем. Фаечка ее прописала, и нищая Марья Ивановна, классическая деревенская честная труженица, после Фаечкиной смерти осталась владелицей царских, хотя и сильно обветшалых хором.

Ему, кстати, и в голову не пришло, что «мачеха» могла прописать его, любимого пасынка. Эх, не было в нем никогда корысти! Все было, перечислять страшновато. А вот жадности, стяжательства, хапужности – никогда.

На Ваганьковском, глядя на мертвую Фаечку, подумал: единственная родная душа. Последний человек из его скудной родни. Последняя из семьи. И остро почувствовал себя сиротой – впервые в жизни.

* * *В Пушкино он тогда мотался раз в месяц. Артур, уже тринадцатилетний угрюмый пацан, был по-прежнему сух и равнодушен. Ирмина сестра злобилась еще сильнее. Гнусно хмыкала, пересчитывая принесенные им деньги: ей всегда было мало. Он шмякал на стол пирожные и фрукты, курил на крыльце, пытался заговорить с сыном, просил воды (чаю ему не предлагали) и быстро шел на станцию.

Мучился ли он от того, что не складывались отношения с сыном? Мучился. Особенно в те редкие поездки. А потом забывал, довольно быстро, и вспоминал, лишь когда от «ведьмы» приходило очередное лаконичное письмо: мол, ждем с визитом.

Она никогда не звонила, считала, видимо, что слишком много чести. Слава богу, через несколько лет перестала рассуждать о том, что было бы, если бы он «не отправился дрыхнуть на заднее сиденье», и говорить, что из Ирмы он «сделал кухарку, а она была звезда мирового масштаба».