– Вот и умница, – крикнул он ей, – вот и займись, наконец, женским делом! А то – когда, зачем, почему… Любопытная какая. Ты мне кто? Журналист или любимая? Интересно.

Он встал в кухонном проеме. Она обернулась от холодильника, бросив на стол куриные голени.

– Я тебе… – покраснела и запнулась. – Я тебе то, чем очень хотела бы быть… – Она замолчала и внимательно на него посмотрела. – Понимаешь?

Он, сглотнув в волнении, хрипло ответил:

– А ты это самое и есть. Вот в этом уж, милая моя, можешь не сомневаться.

Она быстро отвернулась к плите.

– Тогда терпение и еще раз терпение! Через полчаса будут тебе куриные ноги. Кстати, с чем желаете, с картошкой или…

– С тобой, – ответил он и ушел в комнату."

"– А я – с тобой, – прошептала она. Сама себе, он не слышал.

Он слышал. Плюхнулся в кресло и закрыл глаза. «Устал, – подумал Городецкий. – Как же я устал. Ведь недаром все нужно вовремя, тогда, когда на это есть силы».

Он задремал. Она вошла в комнату, села напротив кровати и стала смотреть на него, спящего. Резкие морщины во сне обозначились беспощадно. Так беспощадно, что у нее сжалось сердце. Словно почувствовав ее взгляд, он открыл глаза. И увидел ее лицо.

– Вот так-то, девочка, – тихо проговорил он. – А ты как думала?

– Я думала, что все остыло, – ответила она. – А разогревать ненавижу.

– Ага! – усмехнулся он, выбираясь из кресла. – Как же! Выкрутилась! Нашла кого провести вокруг пальца! Святая наивность! Грей давай! И без выкрутасов.

Он зашел в кухню и увидел, как она стоит у окна, упершись лбом в стекло.

Услышав его шаги, она обернулась:

– Сколько нам отпущено, Илюша?

Он отозвался:

– Кто знает, милая моя, кто знает… Страшновато играть в эти игры, верно? А я ведь предупреждал.

Она отерла слезу со щеки и строго прикрикнула:

– Ешь свои куриные ноги. А на гарнир, уж извини, – я, как и заказывал.

* * *Ночью он смотрел на нее. Во сне она казалась юной, совсем девочкой. Ладонь под щекой, розовая отлежанная щека, вспухшие губы, чуть вспотевший локон на лбу. И дыхание совсем детское, ровное, спокойное, сладко пахнущее. Он вдруг вспомнил, как однажды замер возле кроватки сына. Замер, чтобы слушать его дыхание. «Она любит меня такого, какой я есть, – пронзило Городецкого, – немолодого – и это очень мягко сказано. Усталого, разбитого и побитого, скучного, нищего, занудливого».

«Разве мама любила такого? – вспомнил он гениальные строки Ходасевича. – Желто-серого, полуседого. И всезнающего, как змея».

Мама, конечно, способна любить любого. А вот женщина… Даже святая Женя любила еще того Городецкого. Потому что тот Городецкий тогда еще был. Чуть-чуть, но был. О нем еще помнили, его еще любили и некоторые даже боготворили. Все еще боготворили… Да и мужчина Городецкий еще был тогда.