И тут она завопила. Ведь совсем не собиралась, а завопила так, что самой стало неловко.

– Хватит уже, – растерянно оборвал он. – Почему, собственно, я должен был докладывать? Мы же расставили точки над «и». Или я ошибаюсь? Каждый живет своей жизнью. Да, я уехал. Так мне было проще. А тебе… Да я был уверен, что у тебя все нормально. Жизнь, так сказать, вошла в колею.

Она снова закричала и заплакала.

Он совсем растерялся:

– Ну прости, прости. Не подумал. Не подумал, что надо было эсэмэску послать хотя бы. Да, дурак. Сволочь, согласен. Старый идиот. Сердце? При чем тут сердце? О господи, не подумал! Ну, еще раз: прости. Да успокойся же, наконец! Что случилось? Все живы, здоровы. Выпей валокордина или ну не знаю чего там еще. Выпей и спи! Ночь на дворе. Посмотри на часы! Я? Да, спал. Преступление? Возможно. Да, отдохнул и привел нервы в порядок. Чего и тебе от души желаю. Нет души? Хорошо, согласен. Все? Нет, не все? А что еще? Приедешь? Сейчас? Даже не думай! Не открою. Ты слышишь? Я тебе не открою. И с удовольствием пойду к чертям собачьим, раз ты так желаешь. И пропаду пропадом к твоему удовольствию. И исчезну с лица земли. Обещаю.

Она бросила трубку. Он попытался прикурить. Зажигалка в дрожавших руках чиркала и не давала огня. Он пошел на кухню за спичками. Закурил и бросился в комнату.

Схватил телефон и прокричал в трубку:

– Не вздумай садиться за руль, слышишь? Не смей ни за что! Я тебе приказываю!

Она хрипло рассмеялась:

– А я уже за рулем. И кстати, кто ты такой, чтобы приказывать мне?

* * *Оставшееся время он простоял на лестничной площадке, периодически вглядываясь в мутное грязное стекло. Наконец она подъехала. Он бросился по лестнице вниз.

Когда она зашла в подъезд, он уже стоял у входной двери. Она испуганно отпрянула:

– Ты!

Он сделал ей шаг навстречу и крепко прижал к себе.

– Дура, – прошептал он. – Какая же ты у меня дура!

Он гладил ее по голове, утыкался в ее макушку и слышал, как бьется ее сердце. Впрочем, как было понять, чье это сердце колотится?

– Пойдем домой? – всхлипнула она. – Я замерзла.

Пошли. Домой. Греться. Греться, каяться, любить. Ну, и все остальное, что полагается. У всех нормальных людей. У живых.

* * *Среди ночи, когда они еще не спали (как же они соскучились друг по другу!), Городецкий, радуясь, что вопрос, мучивший его, он может задать в темноте, не глядя в глаза, решился.

– Слушай, – от смущения глухо сказал он. – Все наши безумства и экзерсисы, хотя я наверняка себе весьма польстил, как в смысле безопасности? Ну, ты понимаешь, что я имею в виду…

Она вздохнула и поудобнее расположилась на его плече.

– А вот об этом не думай. Совсем не думай. Потому что, – она сделала паузу, – ну, потому что нет оснований. Совсем, понимаешь?

– Нет, – ответил он. – Понимаю, но не совсем.