— Если вы считали, что Туманов страдал психическим расстройством, зачем вы выписали его из клиники?

Врач достал из ящика стола мешочек с очищенными грецкими орехами.

— Будете?

Я отрицательно качнула головой, и он зашуршал целлофаном, развязывая мешок.

— Я и не выписывал. Ему отказали в повторном слушании. Адвокат больше не захотел его вести, а государственный написал прошение, но получил отказ. Кстати, думаю, адвокат мог бы многое вам рассказать о том деле. Хотя, сейчас он довольно известный. Вряд ли станет ворошить прошлое.

— Вы говорите, что Туманов был не опасен, а вам известно, что при побеге он убил своих конвоиров?

— Заметьте, я сказал, что не опасным он вошел в стены этого здания. И да, убил. Жестоко убил. Если бы он был жив, я бы охарактеризовал его, как жестокого и хладнокровного преступника, опасного для общества. У Туманова было обостренное чувство справедливости. Я бы сказал — фанатичное. Именно оно и беспокоило меня всегда.

Я задала еще несколько вопросов о Косте и собралась уходить. Я хотела немедленно поговорить с Димой, надеялась, что он расскажет мне о том деле. Ведь он был адвокатом Туманова и ему, наверняка, известны все подробности. Я встала из-за стола, поблагодарив врача, а потом вдруг неожиданно для себя спросила:

— А его можно было бы вылечить?

— От чего? От обостренного чувства справедливости?

— Нет, — я нахмурилась, — от его заболевания.

— Как я вам и сказал, психиатрия — это неизведанная бездна. Что-то мы изучили, что-то до сих пор неподвластно нам. Я бы не сказал, что излечение возможно… но долгая ремиссия — очень даже. Наверное, помимо соответствующего медикаментозного лечения, покой, семья, любовь женщины, дети. То, что лечит любого из нас — счастье. То, чего у него никогда не было. Люди лечат людей и… они же их и калечат. Вот такой круговорот природы.

Я направилась к двери, когда он вдруг окликнул меня:"

"— Подождите. Одну минутку. Ответьте на один вопрос… Зрение ни к черту. Я все пытался сосчитать… он мне писал, что у вас на носу восемь веснушек. Их восемь?

Я резко обернулась и почувствовала, как сильно захватило дух. Антон Евсеевич стоял возле шкафчика с лекарствами и что-то доставал с верхней полки.

— Восемь, — тихо ответила я и на негнущихся, ватных ногах подошла к врачу. — А он мне сказал, что вы непременно придете, и просил передать это вам.

Я взяла из его пальцев флэшку и сжала ее в потной ладони.

Врач вернулся за стол и поудобней устроился в кресле, кутаясь в плед:

— Отопление ни к черту. Буду жалобу писать.

— Это вы ему помогали? — спросила я.

— Нет. Зачем? Не всегда нужно кому-то помогать. Иногда достаточно просто не мешать.

— Чему? — сипло спросила я.

— Правосудию.

* * *В город вернулась уже за полночь. Неслась по ночным улицам, как ненормальная.