Яснее ясного, без последствий это не обойдется.

Бабурао был вполне согласен со мной: комиссар так легко не уступит, он наверняка перекроет реку, и потому важно провести обмен, пока этого не произошло.

Уже смеркалось, отправляться в Фа-Ти было поздно, и мы условились о поездке завтра рано утром. И вот нынче спозаранку я пошел к реке, где в сампане меня ждал Бабурао, заботливо устроивший шесть горшков с твоими растениями в теньке под навесом (последние дни здесь стоит невыносимая жара). Мы тотчас отплыли, и я горжусь тем, что оказался не таким уж бестолковым проводником, ибо смог указать протоку, ведущую к питомнику.

Но только мы в нее свернули, как впереди замаячили сторожевые лодки, а на берегах возникли военные отряды.

Наверное, ты, дорогая Пагли, не удивишься, что Бабурао проявил большую сообразительность, нежели твой бедолага Дрозд: он толкнул меня в бамбуковую конуру, велев спрятаться за растениями. Я весьма проворно исполнил приказ и, точно котенок, свернулся меж горшков (скажу, там было не очень уютно, ибо дугласова пихта ничуть не обрадовалась моему появлению, а я уразумел, что ее ветви не зря называют «игольчатыми»).

Меж тем Бабурао уверенно правил лодкой, готовый, если что, назвать иной пункт назначения. Разумеется, на подъезде к питомнику его остановили и подвергли долгому допросу. Попробуй представить мое состояние, милая Пагли: меня жутко трясло от страха, и к тому еще добавились неописуемые страдания, ибо твоя маленькая злыдня смородина исхитрилась засунуть свой листок мне в нос и я еле сдерживался, чтоб не расчихаться.

К счастью, самообладание не изменило моему кормчему; я, конечно, не понимал его слов, но, видимо, он был убедителен, поскольку нас пропустили, не обыскивая лодку.

Мы поплыли дальше, и я осмелился приникнуть к щели в моем бамбуковом укрытии. Увы, я был совсем не готов к тому, что увидел, и прямо-таки весь похолодел. Вообрази, усадьба была разрушена! Ворота снесены, сады уничтожены! На берегу стояли работники Чана со связанными за спиной руками; страшно и подумать, какая судьба им была уготована.

Ни Чана, ни А-Меда я не увидел, но, честно сказать, не особо приглядывался, ибо в голове моей роились ужасные картины, представлявшие, что стало бы со мной, окажись я в питомнике.

Прости, дорогая, сводит живот, и если я продолжу воображать ожидавший меня кошмар, мне придется переменить штаны.

Я давно подозревал, что господин Чан, он же Линьчон, он же А-Фей, скажем так, многолик. И только мое неистребимое любопытство не позволило удержаться от общения с ним. Не скрою, интригующая история его жизни разожгла мой интерес: необычайно странно, что человек в равной степени увлечен цветами и опием. Хотя теперь я понимаю, что в этом нет никакого противоречия, ибо и то, и другое пьянит.