— Леди не движется! — важно и значительно провозглашаю я, и она наконец улыбается…

— Ты искусал меня вчера… — шепчет она, обнимая меня на кровати, и тянет руками мою голову к своей груди.

Я в ответ тихо рычу. Она фыркает, а затем вздрагивает:

— Ой, больно! Тише… тише…

Грудь твердеет и наливается сладким соком, дыхание тяжелеет и учащается.

— Я тебя поцелую, — бормочу я и тянусь к рыжеватому треугольнику шелковистых волос внизу живота.

— А я тебя, — шепчет она, хватает моего приятеля, который, чувствуя приближение приятной процедуры, гордо поднял голову. Он оказался прав, было очень даже здорово. Когда я чувствую, что больше не могу, мне приходится буквально силой разнимать эту милую парочку — Ленку и тупоголового моего дружка. Прижимаясь к постели, мы повторяем уже знакомое упражнение, потом она, вывернувшись из-под меня, ложится на живот. Смущенно оглядывается и приподнимает зад. Мой приятель быстро сообразил, что к чему, и быстро нашел себе место. Ее стоны только придавали ему силы и упорства, по-моему, он решил углубиться до некоторых не открытых еще областей и стать первооткрывателем. Она положила голову набок, и я хорошо видел полуоткрытые припухлые (искусанные мною) губы, искаженное страстью лицо с капелькой пота на виске. Пальцы судорожно вцепились в подушку. Когда я подал ей свою руку, она схватила ее, жадно сжала, и больше уже не выпускала. Напряженная спина влажно блестела, я покрывал поцелуями ее влажные лопатки, а второй, свободной рукой, сжал грудь и потрогал сосок ногтем. Она задрожала и напряглась, еще больше выгнулась, дыхание ее наполнилось всхлипами, а стоны превратились во вскрики. Русая прядь приклеилась ко лбу… Тут мой приятель, вообразив себя отбойным молотком, перестарался и сгоряча вылетел вон. Она с жалобным стоном осела и, пока я пытался исправить положение, приоткрыв глаза, чуть слышно произнесла:

— Не сюда… если хочешь… — И покраснела. Не знаю, как я сумел это разглядеть — скорее почувствовал.

Скукожившийся, было, приятель воспрянул — выпала возможность ознакомиться еще кое с чем. Новый путь был трудноват, и нам с этим любопытным типом пришлось тяжко. А Ленка сразу начала кричать, из глаз ее потекли слезы, она звала мамочку, сказала все междометия русского языка, из чего я разобрал только «милый» и «еще»…

Когда все кончилось, она долго вжималась мне в плечо, сотрясаемая всхлипами, похожими на истерику. Ее коготки впивались мне в спину и в шею, но я терпел и гладил ее по мокрой дрожащей спине и голове. А она шептала в мокрое от слез плечо:

— Ну что же ты со мной делаешь… я ведь теперь все время тебя хочу… у меня сын, не могу же я… милый…

Тогда я понял, что люблю ее, как никогда никого не любил.