Затем, оправившись от потрясения, начинал все сначала, но с тем же результатом. Он ничего не понимал, и лицо у него было то деловое, то обиженное — в зависимости от фазы его бесплодных усилий. В это время уже вышедшая на поле финская группа дружным хором звала страдальца: «Лек-сонен! Лек-со-нен!». А в досмотровом зале, перед экспресс-анализом на СПИД, всего повидавшие чиновники не без интереса наблюдали, как на ленте багажного транспортера, среди чемоданов и сумок, лежит размахивающий руками тип и горланит непотребности. Так и я вкусил дурной славы — между завтраком и обедом.

В пещере я ничего нового для себя не узнал, кроме того, что там приятно целоваться. День и вечер промелькнули незаметно, а когда в одиннадцать мы поднимались на лифте, Коля с Ленкой вышли на нашем этаже, а мы с Марковой поехали дальше…

— Ты знаешь, а сегодня уже можно, — заявила, потупясь, свежевымытая Ленка.

— Гм, ну и прекрасно! — я чувствовал себя чуть неловко (кстати, а что надо говорить в таких случаях?). Выйдя из ванной комнаты, я нырнул к ней под одеяло и обнаружил, что она находится в форме N3: трусики, бюстик, ночная рубашка. К тому же она сразу выключила единственный светоч ночник. Стало темно и страшно. Я зашарил рукой у кровати.

— Только не зажигай!

— Почему?

— Ну не надо, хорошо?

— Да почему же? Ты такая красивая, я хочу тебя видеть…

— Нет!!!

— Ну вот, приехали…

— Ты будешь обо мне думать… и вообще…

— Ты что, перестань!

— Ой, нет-нет…

Короткая борьба за право жить при свете завершилась поражением сил тьмы.

А вот борьба с излишествами в одежде полным триумфом не увенчалась. Не помогла и сила примера — хождение по комнате в чем есть, а точнее в чем нет, потому что как раз на мне-то ничего не было. Мы дошли до формы N1 (трусики), и дело застопорилось. Только через четверть часа, когда она обхватила ногами мое бедро, и побелели костяшки ее пальцев, вцепившихся в мое плечо, мне удалось тихонько стянуть ногой одеяло и спихнуть его на пол. Она испуганно открыла глаза, но я, завалив ее на подушку, стал целовать ее тяжелую набухшую грудь с бесстыдно торчащим розовым соском — и она, застонав и обхватив меня руками, закрыла глаза и запрокинула голову. Я целовал ее синюю жилку на шее, ключицу, покрытую мурашками, втянутый влажный живот, а она стонала, что-то лепетала и вздрагивала. Я уловил в ее шепоте: «Милый, иди же ко мне…» и скользнул рукой вниз по животу. Когда я коснулся чего-то влажного, горячего и нежного, ее пальцы буквально впились в меня, а из горла вырвался сдавленный вскрик.

Я не стал торопиться и через несколько минут довел ее (и себя) до такого состояния, что буквально за мгновение трусики превратились в маленький и влажный белый комочек, он улетел в угол, а я набросился на нее, как доисторический волк.