Из северо-западного. Нормальный мужик. Офигел уже, поди, со всех обстоятельств.

— Кто донос накатал известно?

— Ты только спокойно, ладно? — Чуватвует мой нерв друг.

— Демид, да не тяни, Господи! — Не выдерживает Алина. — Говори, чтобы я хоть понимала, кого ненавидеть!

— На прошлом месте работы у Алины был адрес родителей в личном деле записан. Твой дядька племянника подослал поговорить, припугнуть, кароче, не суть сейчас. Как понимаете, нашел он там не Алину, а Наталью. Которая с превеликим удовольствием рассказала о сестре все, что дети на самом деле не ваши… — разводит руками. — Дальше — дело связей и денег. Которые стерва Ставронская очень любит. Ей увольнение по статье грозит. Вот, видимо, думала выслужиться перед нашим мэром.

С чувством бью кулаком по столу.

— Мрази… — зажмуриваюсь, переживая острую волну ненависти.

Я бы их просто убил. Физически. Голыми руками. Но, к сожалению, нельзя. Негуманно. Да и всех тварей не перетоптать. Это в крови захлебнешься. Особенно страшно, когда эти люди — твои родные.

Слышу, что Алина кому-то звонит.

Подлетаю к ней, отбирая телефон.

— Ты кому звонишь?

— Отдай! — Бросается на меня жена. — Я хочу ей все высказать! Отдай!

Ладони прижигают мне по лицу, да и вообще везде, где попадают.

— Нельзя, нельзя милая, — перехватываю я руки Алины и аккуратно заламываю, прижимая жену к себе. — Нельзя звонить. Они этого ждут. А звонком ты только подтвердишь, что мы неправы. Мы должны действовать так, будто это наши дети.

— ДНК тест мы не пройдем! — Скорбно шепчет Алина. — Как ещё действовать?

— Мы найдем способ забрать пацанов. Я обещаю тебе, — говорю с чувством, но пока сам не понимаю, как это сделать.

Домой мы возвращаемся поздним вечером просто потому, что идти туда, где повсюду детские вещи и пахнет молоком, ни у кого из нас нет сил.

— Я не могу… — стоит Алина возле подъезда. — Меня тошнит. Я не могу туда пойти! Можно я здесь останусь? На лавочке?

Опускается на скамейку и закрывает лицо ладонями. Рыдает. Я достаю сигареты…

Сажусь рядом.

— Алин, возьми себя в руки, пожалуйста, — говорю тихо. — Если ты не перестанешь меня морально так прессовать то я тоже сорвусь. Ей Богу, я близок взять табельное. Но что это изменит? Оставит вас одних? Или ночуя на лавочке в плюс три, ты хочешь оставить наших пацанов без матери?

Алина поднимает на меня лицо.

— Прости меня… — вытирает ладонями слезы. — Я все понимаю. Но остановиться не могу. Мне все время кажется, что они плачут. Зовут меня. Все время это мерещится. Саша он не кушает лежа. Думаешь, их там в доме малютки кто-то кормит намркках, а потом носит «солдатиком»?! Качает? А если не поносить, то он плакать будет. Я читала. Им из-за этого седативы и успокоительные дают…

Алина вдруг зажимает рот и резко свешивается за лавочку.