Знаю, что порой даю им слишком много поблажек, но они ведь маленькие, еще успеют познать реалии жизни.

— Олег, — смотрю на мужа, который стоит возле проема и взирает на нас выжидательно. — Можешь пока спускаться сам.

— Ой, да пусть играют, Ев, — машет он рукой, — позови Глафиру и оставь ее за старшую. Всё равно только мешаться будут за столом."

"— Мои дети никому не мешают, — цежу, сделав несколько шагов к нему, чтобы играющие и увлеченные конструктором близнецы не услышали.

— Чего всполошилась, спрашивается, — закатывает он глаза, а затем смотрит на кого-то в коридоре.

 — Глафира!

Перевожу взгляд на детей и вижу на их моськах счастье и ликование, впервые за несколько дней. И решаю, что можно для разнообразия и не следовать правилам этого дома. В конце концов, это мои дети, и только я имею право решать, стоит ли им потворствовать. Пусть играют.

— Звали, господин Дюран? — раздается вдруг сзади женский голос.

— Да, присмотрите за детьми, Глафира, — говорит ей Олег и тянет меня за локоть на выход.

Надо же, господин Дюран…

— Мы сейчас сядем со всеми за стол, Ева, — поучает, пока мы спускаемся по лестнице.

 — Будь благоразумна и не позорь меня. Договорились?

Меня снова берет злость. Резко вырываю руку из его захвата, продолжая путь сама.

— За собой лучше следи, муженек, — добавляю последнее слово ехидно, намекая, что этот статус с ним ненадолго.

Слышу, как сзади пыхтит Олег, но знаю, что на первом этаже он больше не посмеет ко мне прикоснуться или сказать лишнее неуместное слово. Чувствует, что я могу устроить скандал, а ему это невыгодно, ведь покажет остальным членам семьи, что внутри нашей не всё ладно.

А он же так сильно хочет понравиться моему отцу…

— Как всегда, опаздываете, — недовольно бурчит отец, восседая во главе стола.

Все уже на месте. Милана сидит с прямой спиной, будто палку проглотила, мама кудахчет над нервным, как обычно, отцом. Давид же не сводит с меня своего пронзительного взгляда, от которого хочется то ли сбежать, то ли продлить мгновение и раствориться в нем…

— Секунда в секунду, — парирую я и сажусь на свое обычное место.

— Где дети? — игнорирует мой ответ отец и задает вопрос.

— Они играют, потом отдельно позавтракают, — в голосе моем звучит твердая нотка, не предполагающая споров или возражений, но ему на это плевать, он продолжает гнуть свою линию.

— Ева, я всё детство закладывал в вас с сестрой фундамент: выполнение обязательств, запрет на поблажки и слабости. А что ты сейчас делаешь, позволь узнать? — приподнятые в недовольстве брови, складки у напряженных губ.

Голос его строг, тверд и непреклонен. Но и я больше не робкая девочка, трясущаяся от таких нравоучений.