У Тома и Гектора должно быть всё самое лучшее!

У них бы всё и было, если бы Олег не обладал способностью катастрофически быстро спускать на ветер любые деньги, попавшие ему в руки.

Отец дал ему образование, прямо на блюдечке с голубой каемочкой вручил бизнес, помог выиграть тендер на строительство отелей в прибрежной зоне.

Но отели стоят недостроенными, клиенты недовольны, директор отсутствует на рабочем месте, а в СМИ начинается шумиха.

Есть легенда о царе Мидасе, прикосновение которого любой предмет превращало в золото. А вот Олег, наоборот, портит всё, к чему прикасается, превращает в тлен, в прах. Рушит, портит, ломает.

Меня он тоже сломал, как и тот… Другой. О котором запретила себе думать.

Заткнись, Ева, не вздумай вспоминать о нем. Только душу разбередишь и снова останешься с разорванной в клочья душой…

Но глупое сердце неравномерно и бешено стучит, горький ком подкатывает к горлу, грозя обрушиться на меня потоком соленых слез, как только вспоминаю его…

Стоп. Думай о детях, девочка, только они сейчас важны.

«И куда ты пойдешь, дура? — смеюсь, спрашивая у самой себя. — Без опыта работы, с двумя детьми, кому ты нужна? Даже семье своей и то обуза!»

Прикусываю ребро ладони, сдерживая крик боли и ярости, а затем встаю. Начинается новый день, не время раскисать.

Иду разбирать почту и в какой-то момент замираю. Среди кучи счетов обнаруживаю кремовый конверт с вензелями, запечатанный восковой печатью. «Еве Львовне Стоцкой».

С колотящимся сердцем вскрываю письмо, вчитываюсь в текст и оседаю на пол.

«…просим явиться на оглашение завещания Германа Альбертовича Стоцкого… числа… в связи со смертью…»"

"Читаю строчки, но от головокружения они плывут и кружатся перед глазами, да так, что мне по несколько раз приходится перечитывать предложения. Спустя полчаса я всё еще комкаю в руке злополучное письмо. Вернее, это уведомление от нотариуса с требованием явиться на оглашение завещания моего деда.

Мой родственник умер, а я практически ничего не чувствую. Пытаюсь откопать в себе хоть какие-то эмоции, но я так долго в себе их подавляла, что сейчас практически невозможно ничего вытащить наружу. Ни слез, ни стенаний, ни даже приятных родственных чувств не испытываю. Воспоминания о дедушке проносятся в моей голове лишь смазанным пятном. Неясным бликом на солнце.

Такой же властный, как мой отец. Такой же непримиримый. Грозный, жесткий, не терпящий неподчинения, он был главным авторитетом рода, чье слово было для всех — закон. Дед всегда держался отстраненно, даже холодно, так что близких отношений у нас с ним не сложилось. Я лишь помню, как каждый раз за столом во время его приездов боялась лишний раз чихнуть.