Но у меня, в отличие от мужа, есть чувство такта и ответственности, ведь я должна следить за двумя детьми…

Но успокоиться мне нужно, так что я спускаюсь вниз попить чая, пробираюсь в кромешной темноте. Осторожно иду вниз по ступенькам и слышу какое-то скуление. Хмурюсь, решая пойти на звуки. Дверь кухни приоткрыта, по паркету льется яркая белая полоска света.

Осторожно заглядываю в щель и застаю неприятную, даже пугающую картину — сестра заливается слезами. Вид плачущей навзрыд Миланы отчего-то трогает меня за душу. Только хочу зайти и утешить сестру, как вдруг чья-то ладонь опускается на стол рядом с ее локтями. А затем вижу лицо рассерженного Давида. Он чертовски взбешен, да так, что я на расстоянии ощущаю флюиды ярости и пугаюсь.

— Хватит реветь! — цедит он, стараясь не повышать голоса, но стиснутые челюсти делают его на вид еще более суровым.

— Т-ты, — всхлипывает сестра и убирает ладони от своего лица, — п-почему такой ж-жест-о-о-кий…

Поражаюсь тому, что даже плакать она умеет красиво — никакого опухшего носа, слезы текут по щекам так, словно это ручейки."

"— У меня нет времени на очередной скандал, — устало вздыхает Давид и трогает переносицу, — будь добра, держи себя в руках хотя бы здесь, в конце концов, твоя сестра приехала.

От его слов у меня внутри рождается яркая вспышка, оживляя потухший уголек, который хранился в самой глубине. Он не сказал про семью, он сказал именно обо мне…

Милана поднимает лицо, перекошенное от злобы.

— И ты туда же! — выплескивает на мужа свою горечь, затем кривится: — Ева то, Ева се, и дети у нее уже есть, и муж, и дом. А у меня что? Почему у нас нет детей, Давид, м?

От этих слов мужское лицо каменеет, но вот глаза отражают ярость.

— Заткнись! — рычит на нее, хватая за горло. — Так сильно хочешь детей? Ты вообще знаешь, что это такое? Способна на что-то, помимо шопинга и тусовок своих ночных?

Сестра вцепляется пальцами в кисть Давида, пытаясь отцепить его от себя, но куда ей — силы неравны, она лишь бесполезно тратит свои ресурсы. Глаза в ужасе расширены, наполнены слезами, губы дрожат. На любого другого мужчину подействовало бы как катализатор для утешения и сострадания, но муж ее — кремень, только смотрит на нее презрительно, без уважения.

— Я… я, — теряется она, — я люблю тебя, Давид! Если бы ты уделял мне больше времени…

— Я, мне, мною, — фыркает он, отпуская жену с некой брезгливостью, — ты можешь думать о ком-то, кроме себя? Или считаешь, что мир вертится вокруг тебя?

Лицо Миланы из жертвенного вмиг превращается в хищное. Отшатываюсь от такой метаморфозы. И это моя милая старшая сестра?

— Может, и нет, — улыбается уголком губ, — я же не Ева, чтобы всех убогих и обездоленных привечать, но зато я — твоя жена, Давид, не она.