А вдруг он передумал, нашел дочь и решил, что мы с мальчиками ему не нужны? Ведь если всё сказанное Миланой правда, то наследницей всего состояния становится их дочь, их кровь…

И всем это выгодней… Неужели я ошиблась в своих выводах, и Давид просто меркантильная сволочь, желавшая всё это время подобраться к акциям семьи? Мысли одна хуже другой посещают мою голову вплоть до конца аукциона.

— Вставай, — шипит мне вдруг Олег, толпа поднимается, аплодируя, я следую их примеру, чувствуя себя вялой и беспомощной. Брошенной.

Давид так и не появился…

Я понуро опускаю голову, потихоньку люди разбредаются, подходя к столам с закусками. Мама решила устроить банкет, желая таким образом восполнить отсутствие раутов в связи с кончиной деда. И всё пристойно в глазах общественности: как же, аукцион — дело благородное. И с другой стороны, она сможет попасть в привычное общество и блистать, чего ей в последнее время не хватало.

Олег с радостью подлетает к стойке с алкоголем и говорит что-то бармену. Я было разворачиваюсь, чтобы уйти к себе, как вдруг меня подзывает к себе отец.

— Ты что-то хотел? — нехотя подхожу, не желая вызвать пересуды среди гостей.

Хотя не переставая горю внутри адским пламенем. В голове так и вертится вопрос. Как же так, папа? Ради вшивых акций признать свою дочь невменяемой? Неужели в тебе нет ничего человеческого?

— Идем, нам надо кое-что обсудить, — хватает меня за локоть и ведет в сторону коридора.

Мы заходим в его кабинет. Он присаживается в свое кресло, я — напротив.

Видеть отца воочию, знать, какое он чудовище, и держаться непринужденно — тяжкое испытание. Но это проверка моей выдержки. Я должна выстоять и не показать, что знаю об его планах. Когда внутри так и бурлят злость и ненависть, булькают, как лава в вулкане, грозясь вырваться наружу.

— Что ж, аукцион прошел на славу. Другого я и не ждал, — самодовольно вещает отец, сидя в расслабленной позе. — Всем хотелось забрать себе частичку нашего состояния. Рада, дочь, что распродала вещи, дорогие семье?

Стискиваю зубы, но молчу. Нет никакого желания пререкаться и настаивать, что идея была не моя, но раз уж он думает, я продала антиквариат ради денег… Что ж, пусть будет так… Так даже лучше.

— Мне были нужны деньги, — объясняю, и не подумав извиняться.

— Ты могла обратиться ко мне, дочь, но ты решила распродать вещи деда, едва успела остыть его могила.

Поджав губы, смотрю отцу прямо в глаза. Зачем он пытается вызвать чувство вины? Если был против аукциона, чего молчал? Нет, это точно какая-то распланированная тактика: сначала вызвать чувство вины, а потом заставить собеседника следовать своей воле.

— Дед завещал его мне, — говорю коротко, давая понять, что обсуждать этот вопрос больше не намерена.

— Хорошо.