Надь, мы не были семьей, это что-то другое! И валить не на кого! Никто не виноват, или оба виноваты! Одинаково! Не надо никаких психологических этюдов, покаяний, обвинений и надстроек трагических на простом деле! Мы развелись, мы очень давно чужие люди, и надо постараться расстаться по-человечески.

– Ну разумеется! – зло ответила она. – И, как всегда, ты весь в белом, благородный, честный, а я плохая и зловредная!

Он чуть не взвыл!

– Давай так! – четким командирским тоном распорядился Степан. – Мы встречаемся в суде и заканчиваем со всей этой бодягой! Все!"

"И второй раз он начал подниматься со стула.

– Я хотела предложить мировую! – заспешила Надя, стараясь его остановить.

– У тебя это плохо получается, – поднялся с места Степан. – Я не хочу выслушивать никаких обвинений, претензий, оскорблений. Я сыт этим по горло! До рвоты!

– Нет, Степан! Все! Никаких эмоций, обещаю!

Ей приходилось говорить, запрокинув голову вверх, Больших не потрудился сесть, чтобы облегчить ей задачу.

– Я не хочу терять нашу квартиру, я к ней привыкла, – заторопилась, заспешила она. – Я отдам тебе дом в поселке. Мне он не нужен, ты же знаешь, я не люблю жизни на природе. Я ездила туда по необходимости. И это не дача захудалая, а настоящий дом со всеми коммуникациями: электричество, водопровод, отопление индивидуальное и даже Интернет, я провела три месяца назад. Я отдаю тебе его полностью со всем содержимым в доме и на участке, а ты оставляешь мне квартиру. Чтобы не терять московскую прописку, ты можешь прописаться у родителей. И, конечно, я отдам тебе все твои вещи. Это справедливое предложение.

Он так и не сел, стоя выслушал ее и сухо ответил:

– Я подумаю.

На следующий день они с Надеждой предприняли экскурсионную поездку в дом. После чего за одну неделю оформили все документы, подписали все мировые соглашения, за деталями и юридическими тонкостями проследил зять Степана, Юра.

Ш-шкраб – бросок! Ш-шкраб – бросок! Ш-шкраб – бросок!

Взмыленный от ускоряющегося темпа, подхлестнутого тяжелыми воспоминаниями, презревшими мысленные запреты и теперь крутящимися в голове, Степан с остервенением расчищал снег.

– Нет! – возражал он, тяжело дыша, неизвестному оппоненту.