– Месяц, два, три? Звонить, слышать ее и не видеть! Ах, ты ж бога душу мать! Сам все запутал, теперь вот расхлебываю, да не один! И Стаське приходится!»

А она спросила, как тогда, когда он позвонил из ветреного, холодного и пыльного Пакистана:

– Тебе там совсем тошно?

– Совсем, – признался он, – так тошно, что выть хочется!

– Ничего, ты справишься, Больших! – уверила она грустным голосом.

– Я справлюсь, Стасенька, ты потерпи, пожалуйста! – попросил он.

– Я потерплю. Только ты все равно справляйся скорее, – не удержалась она.

– Я постараюсь, маленькая! – пообещал Степан.

Он посидел, откинув голову на подголовник, заново прокручивая весь разговор – снова и снова, все слова, до вздоха, до интонации, до молчания – все, что она ему говорила и как – теплея душой, отходя от холодного бессилия, которое ощущал, оказывается, весь день.

Ему хотелось к ней до одури!"

"Он завел машину и поехал в штаб. Завтра у него по графику дежурство, значит, надо договориться перенести его на послезавтра.

И опять не со своей бригадой, чего Степан очень не любил. Разумеется, все ребята у них в конторе замечательные, но свои – это свои!

– Быстро говори, что случилось! – потребовала тетушка.

– У Веры рак, завтра операция, – потускневшим голосом объяснила Стаська, усаживаясь на стул.

– И что? – воззвала к продолжению княгинюшка.

– И Степан, само собой, будет с ней, помогать чем может, и вообще…

– Это, конечно, неприятно, но почему ты в таком отчаянии?

И Стаська объяснила все «не может» Степана Больших, одновременно являющиеся причинами ее печали, переходящей в отчаяние.

– Да… – подтвердила спокойным голосом княгинюшка, – любят люди все сами себе запутать!

– Ты о чем? – находясь целиком в своих мыслях, не поняла Стася.

– Да о том, что не вижу повода так отчаиваться!

– А если она умрет? Он же себе вовек не простит! – переживая за Степана, расстроилась Стася.

– Значит, умрет! – жестко заявила княгинюшка. – А он переживет! Он не ее лечащий врач, прохлопавший больного! Перемелется!

– Как ты можешь так говорить! – от возмущения подскочила со стула Стаська.

– Да так и могу! – сурово повысила голос Сима. – Сядь! Не на митинге!

Стаська демонстративно села на место, подчеркнуто изобразила готовность слушать, положив руки на стол, уставилась на тетку, всем видом излучая несогласие.

– Да, это трагедия, – констатировала жестким тоном факт Сима. – Но это трагедия не твоя и не твоей семьи, и не Степана и его семьи! Это беда чужой женщины и ее родных!

– Но она ему не чужая! Он с ней почти два года встречался! – кинулась защищать Больших Стаська.