Стаська закинула куда-то, не глядя, телефон, и, освещая пространство вокруг сияющей счастливой улыбкой, предложила:

– Давай, что ли, на кровать перейдем, на полу холодно!

– Минут десять назад тебе так не казалось! – поднимаясь с пола, заметил Больших."

"Они не спали ночь.

Переходя от поцелуев к разговорам, тихим и неспешным, Степан рассказывал ей о сестре и родителях, о зяте, которого уважал по-мужски, и о Дениске, в свои полгода уже проявляющем характер, о работе и о Вере. Стаська – о княгинюшке, о родителях и своей работе.

Им очень многое надо было поведать друг другу, но они не торопились. Зачем? Теперь расскажут, подробно и в деталях – у них все время впереди!

– А как там Василий Федорович? – спросил Степан. – Перст, можно сказать, судьбы, который нас свел! Я Лешке давно звонил, с неделю назад, узнавал о состоянии больного.

– Вчера выписали из больницы. Асокины его к себе в Москву забрали до полного выздоровления. Он родной брат их домработницы, а она член семьи. Я к нему в больницу не ходила. Княгинюшка навещала, а я от нее все новости узнавала.

– И почему не ходила? – предполагая ответ, спросил Степан.

– Тебя боялась встретить и знала, что не удержусь и начну Василия Федоровича о тебе расспрашивать! – поражала честностью Стаська.

– Понятно, как говорит наш Лев Гурьевич.

К полудню они все же уснули, обессиленные, не в состоянии ни разговаривать, ни целоваться, переплетясь руками-ногами, выключились в один момент, словно в омут ухнули. Часа в три Степан проснулся и стал собираться. Стаська, не до конца проснувшись, все не могла понять, куда и зачем ему надо ехать.

– Ты спи, – поцеловал ее в висок полностью одетый и готовый к выходу Степан. – Мне надо Ане продукты купить, она не успевает, и отвезти ее в больницу к Юре и обратно, а вечером я вернусь.

– Гумм-м… – поерзала Стаська головой по подушке, что, видимо, означало понимание.

– Тебе придется встать и закрыть за мной дверь, – поцеловав девушку еще раз, с сожалением объяснил Степан, так не хотелось ему будить ее окончательно.

Стаська сонно отозвалась, не открывая глаз:

– В верхнем ящике тумбочки, в прихожей, вторые ключи. Возьми и закрой сам.

– Спи, – сказал он, улыбаясь, и поцеловал еще раз.

Напоследок.

Улыбка воцарилась на его лице и в душе основательно, он никак не мог перестать улыбаться, и когда сел в машину, и когда осторожно выезжал из загроможденного автомобилями двора на проезжую часть. Невозможно было перестать улыбаться и чувствовать звенящее счастьем тело, разум, сердце, когда перед глазами проносились кадр за кадром их ночь и Стаськины то смешливые, то потрясенные, то наполняющиеся слезами от переживаемого глаза цвета темного меда.

Зазвонил один из сотовых, выложенных на торпеду. Неслужебный.