Что, он не из щедрых, или ты сам продешевил?

Кнутов, и так-то белобрысый и светлокожий, сбледнул еще больше, зыркнув сначала на плюхнувшегося рядом со мной Родьку, а потом и в сторону входа, где я нарочно оставил двух парней оперативников из команды Вдовина. Боишься, сучонок? И правильно.

— Не понимаю, о чем ты, — гулко сглотнув, буркнул он.

— На хер эту брехню! — рыкнул я, подаваясь вперед так, что металлические ножки столика истерично взвизгнули, проехавшись по плиточному полу, а мой собеседник вскочил, панически заозиравшись.

— Тише, братан. — Родька коснулся моего плеча, напоминая, что необходимо пребывать в рамках. В последнее время он так везде и таскался со мной, без просьб с моей стороны и без благодарности. Частенько выхватывал от меня из-за участившихся вспышек злости, ни на что не жалуясь и умудряясь своим терпеливым присутствием хоть как-то успокаивать меня, частично заполняя пространство мучительной пустоты внутри.

Три недели и пять дней, как я не видел мою чертову куклу. Не вдыхал, не прикасался, не облизывал, не тонул в ее яростном или потерянно-страстном взгляде.

Она для меня недосягаема, неуловима, как если бы и не обладала вовсе плотью, а была только фантазией. Но я знаю, что это не так, я помню каждый нюанс крышесносных ароматов ее тела. Нечто свежецветочное в коротких волосах, за ухом, чистая испарина в ложбинке между грудей, головокружительный мускус и можжевельник в самом сладком, влажном, желанном месте. Каждый оттенок вкуса, ощущение нещедрых, но единственно правильных изгибов под моими жадными лапищами. Помню все время, в любую секунду сна или бодрствования, и чем дольше мы врозь, тем болезненней становятся эти воспоминания. Они как беспощадно натирающие в итак истерзанных местах души кандалы, мучили все сильнее, вгрызаясь глубже, оставляя нестираемые шрамы.

— Ничего ты мне не сделаешь! — зашипел Кнутов, поглядывая на своих же бывших сослуживцев у двери. — Никто из вас! Права у вас никакого нет. Я никаких законов не нарушил, ясно?

— Да неужто? — усмехнулся я в своей самой устрашающей манере и получил удовольствие от кислой вони страха от мерзавца.

На самом деле он прав — ничего я ему физически не сделаю, да в другой ситуации вообще наплевал бы на этот непорядочный кусок дерьма, забыл бы, как и не было его никогда, но сейчас моя злость и безысходность требовали хоть какого-то выхода. Три недели и пять дней я живу без моей Аяны, и этот вонючий подонок причастен к моим мучениям. Поэтому я заставлю его тоже мучиться, пусть даже всего лишь от страха, и не попортив ему шкуры.