Да, солнце стояло над деревьями, оно уже успело высушить и росу, и капли дождя на еловых ветках… Ясный погожий день пел птичьими голосами в вересковых холмах, стрекотал, жужжал, звенел и щелкал.

Только одних звуков не хватало в этом дне – голосов детей, что давно уже должны были проснуться.

Крысолов вскочил и покачнулся: ноги плохо держали его, и голова гудела, как будто он перебрал молодого вина.

«Дети! Где дети?!»

Пошатываясь, он добрел до пещеры и, наклонившись, заглянул внутрь.

Ни детей, ни мешка.

Крысолов издал глухое рычание и побежал по тропе, нюхая воздух, словно дикий зверь. За поворотом его глазам открылась поляна, вся в лиловых катышках вереска, и на краю ее он увидел Лизетту, а в нескольких шагах от нее – свой мешок.

Она обернулась к нему, когда он был уже совсем близко, и на лице ее отразилась тревога – но не страх.

– Где они?! – взревел он, схватив ее за плечи и тряхнув так, что плохо завязанный чепец слетел с ее головы. – Где?!

Женщина отчаянно замотала головой, и в глазах ее появился испуг.

– Говори!

Он еще на что-то надеялся. Быть может, она перевела их в другую пещеру или вывела на воздух и отправила пастись на соседнюю поляну, словно молодых барашков…

– Где?!

– Я… Я их отпустила!

– Что?!

От его крика она зажмурилась и заткнула ладонями уши, но он дернул ее руки в стороны и заорал прямо ей в лицо:

– Когда?! Когда ты сделала это, отвечай?!

У нее подкосились ноги, и она упала бы, если бы он не держал ее за запястья.

– Давно… – одними губами произнесла Лизетта, побледнев. – Ты очень долго спал… Я…

Взгляд ее предательски метнулся к мешку за его спиной, и Крысолов понял.

– Ты подсыпала мне яд… – с недоверчивым изумлением протянул он. – Ах ты гнусная крыса!

– Нет! Не яд! Не яд! Снотворное! Ты сам сказал, что в небольшой дозе он подействует как снотворное! Я не хотела… Не хотела тебя отравить! Я лишь хотела, чтобы ты заснул…

Она залилась слезами, и Крысолов оттолкнул ее. Женщина, рыдая, упала на траву и не сделала даже попытки встать или убежать от него. Он тупо смотрел на нее, пока эта мысль не проникла окончательно в его сознание: «Дети вернулись в город». Да, дети вернулись в город… Он представил, как визгливо хохочет бургомистр, как пренебрежительно ухмыляется чернобородый, как трясется всей тушей жирный епископ, как весь Хамельн заходится от смеха, потому что в конце концов ОНИ ВСЕ ЖЕ ОДУРАЧИЛИ ЕГО!

И она тоже. Она его предала.

Он почувствовал себя не просто дураком – ничтожеством! Он, никогда не доверявший ни одной бабе, доверился этой, принял из ее рук питье, и хорошо, что остался жив. Он, знавший, на что они способны, оставил ее не связанной, и она воспользовалась этим.