Что ждет его там, на юге, он не знал, но с усмешкой над самим собой думал, что это неплохой конец истории: «И ушел по дороге на юг…» Иногда ему становилось скучно, и он принимался рассказывать Ушастому одну выдумку за другой: о том, как они встретят Крысиного Короля и уйдут от него с мешком золота, и о том, как найдут клад в лесу, и прочие сказки… Каждая из них заканчивалась словами «И ушел по дороге, которая вела на юг».

Несмотря на удивительную чистоту, улицы города были темны и безрадостны. Вторые ярусы построек выдавались далеко вперед над нижними – так далеко, что порой два дома, стоящие один напротив другого, сталкивались окнами и стенами, будто борцы, тщетно пытающиеся одолеть друг друга.

Солнечные лучи не могли проникнуть вниз, и свет не попадал туда, где шел Крысолов, будто он двигался по подземелью. Лишь на площадях дома расползались в разные стороны, неохотно раздвигались, освобождая место церкви, рынку либо сторожевой башне. Но стоило чуть углубиться в лабиринт домов, как они снова угрожающе нависали сверху, закрывая небо.

Он по-прежнему не видел в городе признаков бедствия.

Кое-где нога его ступала на дощатый настил, но и под досками не пищали крысы, не мелькали темные шкурки, не пахло тем особенным запахом, который они всегда приносили с собой, когда их было много. «Почему же они не появляются днем? Почему??»

Он кружил по городу, исхаживал одни и те же улицы, возвращался туда, где уже был, – и запоминал, запоминал, запоминал. Хамельн отпечатывался в его памяти, и, закрыв глаза, он уже видел его мысленно почти целиком – изъеденный ходами улиц каменный муравейник.

Наконец он вышел на главную площадь и остановился неподалеку от собора.

Возле него стояла статуя, которую он сперва не заметил, – каменный воин, опирающийся на меч. «Не очень-то вышло у тебя защитить свой город. Поглядим, что сможет сделать бедный крысолов…» Он обошел собор вокруг, внимательно рассматривая кладку и время от времени наклоняясь низко к земле, поднялся по выщербленным ступеням, края которых блестели в лучах солнца, будто натертые маслом, и зашел внутрь.

Прохладная громада церкви накрыла его, будто распахнутыми крыльями, и, замерев перед колоссальным пространством, не уступавшим по размерам площади, что осталась снаружи, он широко раскрыл глаза, глядя туда, где далеко в глубине собора мерцали огоньки свечей.

Но не благоговение и не восторг овладели им. Он почувствовал крыс."

"Да, теперь он почувствовал крыс! Под его ногами, в глубине камня, что-то происходило – какое-то дрожание, шевеление, и хотя сюда не доносилось ни единого звука, казалось, приникни ухом к мозаичному полу – и услышишь рев, подобный реву свергающейся со скалы реки.