— Дремучий случай, живешь ты, живешь, комара прихлопнешь — и хана тебе, приехали?

Старик кивнул.

Я замолчал.

— А ты, кажись, загрустил, — Прохорович опять перешел на простонародную речь. — Ты не расстраивайся, что на роду написано, с тем и жить будешь, никто из нас ничего с этим сделать не в силах. Вот мне уже семьдесят восемь стукнуло, а, видать, так и не пнул я тот камешек…

Вид у него был такой, будто его это не устраивает.

— Вам жить надоело? — не понял я.

— Маленький ты еще, — старик вздохнул, но упрека в его словах не было, — жить никогда не надоедает, какая бы эта жизнь сложная и заковыристая ни была бы. Скажу тебе так: выполнив то, зачем родился, умирать не страшно.

'Это тебе не страшно!' — сам не знаю, почему я вдруг так разозлился, вслух я уже ничего комментировать не стал. Я два дня назад чуть не умер, и теперь мне было дремучий случай как страшно. Не боятся только дураки, и в этом своем страхе мне было не стыдно признаться.

Все. Разговор закончен. Мне больше не хотелось разговаривать. Не хочу про судьбу слушать. Не верю я в нее! Потому что если верить, повеситься можно.

Где-то в глубине души затаилось сомнение. А что если попытаться повеситься в тот момент, когда судьба еще не считает, что ты сделал должное? Веревка оборвется? Вены резать — рука дрогнет?

Впрочем, желания проверять эту теорию у меня не появилось.

И я демонстративно закрыл глаза, будто уснул.

— Бог с тобой, — прокомментировал Прохорович и встал. — Отдыхай, — он снова завозился возле плиты.

Как же, со мной…

Будь он со мной, жизнь моя бы по-другому сложилась.

Теперь я окончательно обиделся на своего спасителя. Разговоры про судьбу я еще мог перенести, а вот про веру и бога — увольте. Где этот бог был, когда моя мать умирала? Что же, интересно, она в тот миг такого важного сделала, что в ее машину сразу же врезался 'КАМАЗ'?

Если судьба и вправду существует, то она чертовски несправедлива.

Так прошло еще три дня. Силы возвращались. На койке я уже сидел легко, двигался, вроде, тоже, так, побаливало кое-где, но терпеть было можно, рана от ножа затягивалась. А вот когда вставал, голова кружилась безбожно, и я тут же терял сознание.

Со стариком мы больше не разговаривали. Ну, то есть, не молчали, как рыбы, а просто не вступали в дискуссии, он что-то спрашивал по делу, я отвечал, и он так же. Ничего лишнего, никаких споров и никаких рассуждений. Меня это устраивало, его, казалось, тоже. Больше непонятный синдром болтливости на меня не нападал.

Эти три дня мне было чем заняться. Рядом с тем местом, где меня бросили мои несостоявшиеся убийцы, Прохорович нашел мой рюкзак и принес в избушку. Когда мои вещи швырнули в сторону, рюкзак упал на камень и ноутбук разбился: две здоровенные трещины поперек экрана — это только внешние повреждения.