Хотелось забраться, как одинокому дикому зверьку, в самую глубокую темную нору, и там умереть, да так, чтобы уже никто не нашел.

Мысли роились в голове, как стадо диких пчел, жалящих все, что попадется на их пути. В этот раз на их пути оказался мой мозг.

Я не знал, что мне делать, не знал, как мне все это осознать и принять. Все то, что я знал раньше, оказалось неправдой. Вокруг меня был океан лжи и недомолвок, а у меня не было моторной лодки, чтобы переплыть этот океан, даже захудалого плота и весла не было. Вот я и барахтался, как лягушка в молоке.

Я всю свою жизнь ненавидел своего отца. С самого детства, как понял, что он не погиб, не пропал без вести, как рассказывала мама, а просто бросил нас. Мне казалось, такое нельзя понять, нельзя простить. Предательства не прощают. Я всегда так думал, я был в этом уверен, а сейчас я уже во всем сомневался.

В детстве я много думал об отце. Представлял, какой он, чем занимается, где живет. Гадал, почему он отказался от нас, и никогда не находил ответа. Иногда я мечтал отомстить ему, иногда найти и плюнуть в лицо. Но даже в самом страшном сне я не мог бы представить, что полюблю его.

Я привык быть один, привык, что мне никто не нужен, и я совершенно не нужен никому. Я был один, я никому не верил, я ни в ком не нуждался, я никем не дорожил. Прошло так мало времени, но я действительно привязался к Диме. Я ему поверил, более того, я ему доверял. Для меня слова 'вера' и 'доверие' имели в жизни самую большую ценность.

И вот человек, которому я доверял больше всех на свете, оказался тем же самым лицом, которого я искренне ненавидел всю свою жизнь.

Дима — мой отец. И я должен был с этим смириться. Прошлое не изменить.

Теперь важно было решить, что делать с этим знанием, как жить дальше, как себя вести.

Прошлое нельзя изменить, но его можно скрыть.

Самое главное, что я решил для себя, это то, что Дима никогда не узнает правду. Узнает мою фамилию, совру, что однофамилец, придумаю моей матери другое имя, совру, что дальний родственник — что угодно, лишь бы он не узнал правду.

Я был уверен, что так будет лучше. Правда вызовет у него только чувство вины. А это самое отвратительное чувство."

"Больше всего на свете я боялся того, что Дима будет ко мне хорошо относиться только из-за того, что я его сын, обделенный заботой в детстве. Я очень дорожил дружбой Димы, его искренним расположением ко мне, именно ко мне, как к личности, как к человеку. Мне хотелось бы верить, что, узнай он правду, для него ничего не изменится, но я не был уверен, что тогда ничего не изменится для меня. Я знал, что каждый раз буду сомневаться в его искренности, хотя и знал, что это будет неправильно и несправедливо, но ничего не мог с собой поделать.