Как есть — в трусиках и ночной футболке, бегу к входной двери, чтобы… Да что угодно! Перебудить соседей, заставить их срочно вызвать аварийку или… как минимум убраться подальше от страшного звука, вибрирующего так, что болят зубы.

Щелкаю дверным замком, дергаю дверь.

Она не поддается.

Ломая ноготь, вновь проворачиваю защелку и уже через мгновение понимаю, что замок заперт. Снаружи. Я тяну дверь на себя. Кричу что-то бессвязное и жалкое. Пинаю створку и отбиваю колено. Смотрю в «глазок», за которым темнота.

А затем слышу голоса.

На лестничной клетке, в узкой кишке подъезда, голоса громкие и многочисленные.

Не переставая вопить, несколько раз луплю онемевшими ладонями об дверь и приникаю к ней ухом. И наконец-то узнаю их. Их всех. Одуванчика, чье «Васявася» до сих пор стоит в ушах. И бой-бабу матершинницу, и худышку с мужем-пьяницей, и многих других. А еще — Людмилу Павловну…

Крик в моем горле обрывается, будто повернули вентиль.

Легкие обжигает кипящей ртутью. Холод оплетает бедра, и я едва удерживаюсь, чтобы не сползти на пол. А Людмила Павловна, словно каким-то образом угадав ход моих мыслей, тут же отвечает из-за створки.

Приникает губами к забитой замочной скважине и произносит тихо, но отчетливо.

— Доченька, чего голосишь? — сетует женщина, заставив меня до крови закусить губу. — Ты ж сама срок колпачками отмерила… Но не переживай, родненькая, Шлепушка мучить не станет.

Я ору. Ору, как опасная сумасшедшая, пробивающая путь на свободу через сонмы санитаров. Старухи за дверью посмеиваются и продолжают сплетничать, будто на лавке в солнечный день. Мой крик льется легко и свободно, опустошая легкие. Ноги и руки безрезультатно бьют по двери, хлипкой и ненадежной лишь на первый взгляд.

Через несколько секунд я необъяснимым шестым чувством ощущаю, что в ванной комнате кто-то есть. С глухим хлопком лопается лампочка, осколки звенят по унитазу. А еще я чувствую смрад. Душный, мерзкий, словно упала в старый мусорный бак…

Отлипаю от входной двери и в несколько гигантских прыжков несусь в кухню. В темную пещеру ванной не оглядываюсь… но это и не обязательно — я загривком ощущаю, что на пороге мглы кто-то стоит. Кто-то невысокий, но плечистый.

Пытаюсь открыть окно. Дергаю шпингалеты, измазанные засохшей краской, ломаю еще два ногтя.

И с обреченностью утопающего в полынье понимаю, что окно аккуратно заколочено. С губ срывается стон, затем тонкий вой. Подхватив табурет, я запускаю его в окно. В те самые стекла, что заменили после «удара футбольным мячом».

Табурет улетает в ночь, угодив на ненавистную лавочку. Осколки рушатся с оглушительным звоном; один отлетает и рассекает мне кожу на правом бедре. Бросаюсь к подоконнику, не обращая внимания на хрустальные зубы, впивающиеся в ступни.