Вспоминаю, сколько дней не выполняла условие Людмилы Павловны. Еще вспоминаю, что ни разу так и не воспользовалась «болотной смесью». Осторожно, чтобы ненароком не вдохнуть, открываю банку. Брезгливо присматриваюсь, не удержавшись от протяжного: «фууу!».

Масса действительно похожа на сушеную грязь. Или на печной пепел. В котором, к прочему, обнаруживаются перетолченные мушиные трупики, высовывающие из серой пыли где лапку, где слюдяное крылышко, а где и фасетчато-лупоглазую головку.

Подавив рвотный позыв, я ссыпаю добрую треть банки в унитаз.

Туда же выливаю отмерянный колпачок прочищающего средства и еще примерно стакан. Прячу гадости в тумбу, опускаю крышку унитаза, щедро сливаю воду, сажусь и закуриваю. Меня трясет, мне тошно и противно. А еще я переживаю за Цезаря, и все остальное отходит на задний план…

Когда сигарета истлевает, бросаю окурок в огромный раковинный слив.

День 19, суббота.Из дома я выскакиваю чуть позже шести, успев-таки опередить волну влажной июльской жары. Снова обхожу окрестные дворы. Пытаюсь пробраться в подвалы, но все они заперты.

Обшариваю помойки.

Опрашиваю утренних алкашей, еще не завершивших пятничный загул. Опрашиваю редких прохожих и даже экипаж ППС. Ни пьянчужки, ни дворники, ни таксисты Цезаря не видели. Дети, с которыми я беседую под подозрительными взглядами взрослых, тоже. В голове шумят размышления о Марине и ее умершем ребенке, о последнем билете до Ачинска и скатанных коврах… но жажда найти кота сильнее, и страх потери не дает связно мыслить.

Через три часа жара поглощает микрорайоны и окончательно лишает меня сил. Вспоминаю, что даже не выпила кофе.

Возвращаться в квартиру нет никакого желания. Телефон молчит. Там, где неуемные дворники за утро оборвали мои объявления, я уже налепила новые.

Возвращаться не хочется, но меня греет мысль, что дворовые бабки могли заметить беглеца.

Могли, но не заметили… Радио «Лавочка» оставляет без новостей. Коты и вороны, ставшие неотъемлемой частью местного пейзажа, провожают внимательно и насмешливо. Словно знают что-то скрытое, но не спешат делиться.

Я хочу поплакать, но не позволяю себе.

Жарко. Грустно.

Лень готовить. В миске Цезаря по-прежнему засохший корм. Я наспех споласкиваюсь в душе и усаживаюсь за ноутбук. Подаю объявление о пропаже кота (почему, овца, не додумалась сразу?!) на местные форумы и группы соцсетей. Затем пытаюсь работать, но выходит чушь, и я откладываю статьи на понедельник. Включаю сериалы. Смотрю серию за серией, не вникая в смысл и ежеминутно упуская нить повествования, и все ожидаю телефонного звонка…

День за окном сменяется тревожными предзакатными сумерками.