Высовываюсь, локтем отшибая иззубренные фрагменты, гильотинами торчащие вокруг головы. Молю, воплю, голошу на весь двор.

Но тот пуст и тих, как полуночная деревенская околица.

И когда я замолкаю, чтобы набрать в легкие новую порцию воздуха, за спиной раздаются шаги. Влажные, босые шаги по гладкому оргалитовыму полу. Шлеп-скрип-шлеп, шлеп-скрип-шлеп. Приближаясь…

Оборачиваюсь медленно, словно погруженная в кисель невыносимого транса. Я не хочу смотреть. Я вообще не верю в происходящее и не хочу смотреть. Но у меня нет выбора, и я поднимаю взгляд.

Кожа у Шлепушки синеватая и полупрозрачная, будто протухшая говяжья синюга.

Сквозь нее проступает вялоподвижная масса, которой напичкано существо. Содержимое тела похоже на колышущиеся водоросли. Или стаю сонных угрей… Липкая субстанция шевелится, едва удерживаемая пленкой в пятнах маслянистых разводов.

У него одна нога, узловатая и тощая, с огромной ступней. Небольшое тело почти скрыто громадной копной разноцветных волос. Волос жестких, как проволока, не теряющих объема даже от покрывающей их влаги и тины. Волос, которые осмелевшие люди перестали сжигать и научились смывать в канализацию через раковины или ванны.

Космы достигают середины единственного бедра, скрывают грудь, плечи и лицо. Сквозь заросли видны только глаза — круглые, зеленые, с вертикальными зрачками. И тонкие пальцы, бледно-розовые, как свежее рыбье мясо…"

"Перехватив мой взгляд, Одноногий Гришка на мгновение замирает. Затем снова издает протяжный кошачий рык, приседает и легко прыгает (шлеп) вперед. К моему горлу тянутся узловатые руки. Будто цветной мозаикой, они покрыты обрезками миллионов ногтей.

Кричу так, что обрываю голосовые связки.

Кромсая ступни бритвами осколков, я прыгаю в разбитое окно…

ВНЕ ВРЕМЕНИМой галантный психиатр перестает делать записи. Тает, ускользая за горизонтом внимания, и превращается в трухлявый пень. В пышущее жаром окно доменной печи. В шляпку ржавого гвоздя.

Дальше я не помню. Ни тогда, ни сейчас.

Нет! Нет… нетнетнет, пожалуйста… Все повторяется, измываясь над моей душой.

Стены окончательно растворяются, будто сахарная пленка под ударом ливня. Падаю. С кресла, сквозь пол, этажи и времена. Как и раньше, я не хочу верить.

Поскуливаю, затем жалобно вою. А следом приходит бездна.

Лежу на огромном, мягком и податливом, но одновременно костлявом, далеко не сразу сообразив, что под моей спиной многослойный ковер из человеческих тел. Тут взрослые, дети, старики, мужчины, женщины и даже домашние животные. Это — один из кругов моего персонального ада, в который я никогда не верила. А может, ада коллективного, каким его и описывали попы.

Вокруг меня люди, носящие нательные крестики. И полумесяцы, и могендовиды.