Мне не сосредоточиться, на пустом листе электронного документа ни строчки. Фотоснимки тоже выходят дерьмовыми, бездушными. Уже в четыре часа покидаю отведенный на ГРЭС кабинет."

"Не здороваясь, миную бабушек на лавке. Магазинный пакет несу так, чтобы нельзя было даже примерно угадать содержимое. Уже на подходе к крыльцу едва удерживаюсь от пинка, которым хотела убрать с дороги одну из шелудивых тварей, недостойных называться котами.

Я так и не решила, как поступить с полученной информацией. Как сопоставить факты? Ведь я же журналист (пусть и не Гэри Уэбб или Артем Боровик)! Но какие сделать выводы, чтобы не прослыть паникершей? Как отшелушить ложный след? Если кто-то из местных узнает, что я попусту взбудоражила полицию, молва пойдет такая, что я и дня не проведу без насмешки в спину.

Пока я точно знаю, что до меня здесь жила молодая мамаша. Скорее всего, та самая Горянова. Жила с сыном, чью игрушку я нашла во время уборки. Неужели Людмила Павловна сказала правду, и мальчик умер прямо тут? На этом, например, кресле? Или на моей кровати? А может, к его смерти имеет отношение неказистая Мариша, затем решившая замести следы и сбежать в деревню? И что, в конце концов, было на скатанных коврах, к которым мне запретили прикасаться?

Домыслы дробятся, как зерна в кофемолке.

Истончаются и мешают воспринимать реальность. Но я пытаюсь думать и просчитывать. До тех пор, пока не захожу на кухню…

Еда Цезаря не тронута с утра, подсохла коркой. Глядя на нее, я больше не могу унять коленную дрожь, а сознание овевает сквозняком недоброго предчувствия.

— Цезарь, малыш? — нетвердым голосом зову я и захожу в спальню. — Ты не заболел?

Форточка нараспашку.

Я знаю, что снаружи куда жарче, чем в квартире. Но если днем не проветривать, то к вечеру от неимоверной духоты можно блевануть…

— Малыш, ты где? — спрашиваю я. Зная, что увижу лишь комки пыли, опускаюсь на колено. — Ты чего не поел?

Под кроватью пусто. И в комнате с телевизором тоже. И в кладовке.

Меня охватывает страх. Не надуманно-мистический; не послевкусие еще не выветрившегося ночного кошмара. Настоящий, крепко-черный страх за близкое существо, за которое я ответственна. Все остальное мигом становится малозначительным, и вот я кружу по квартире, повторно заглядывая в каждый уголок, включая «барабан» стиралки.

— Цезарь!

В квартире моего кота нет. А это означает…

Едва не забыв тапки, вылетаю из подъезда.

Старухи, оккупировавшие лавку, смотрят, как на завзятую наркоманку.

— Мой кот… — давлю я сквозь побелевшие губы. — Женщины, вы моего кота не видели? Вообще новых котов тут не видели? Он серый такой, с полосками, на хвосте пятно белое, лохматый…

Бабульки переглядываются, а затем слаженно мотают седыми головами.