Он сильно усложнял пробежку тем, что размахивал руками и орал на ходу: «Эй! Эй! Эй!» Когда мужчина, перебежав через дорогу, приблизился к нам, он так жадно хватал воздух ртом, что не мог произнести ничего связного, но я сразу сообразил, что бедняга хочет сказать.

— Мбосус… — выдохнул он, и я сообразил, что на фоне одышки и сильного кубинского акцента это должно означать — «микроавтобус».

— Белый? Со спущенной шиной? А ваша машина исчезла? — спросил я, а Доукс поднял на меня глаза."

"Но задыхающийся человек потряс головой и выпалил:

— Белый. Точно. Когда услышал, то подумал, что это собака.

Может, раненая. — Он надолго замолчал, чтобы затем связно доложить о том, что увидел: — А потом…

Но мужчина зря переводил драгоценный кислород. Мы с Доуксом уже мчались по улице в том направлении, откуда появился толстяк.

ГЛАВА 21

Сержант Доукс, похоже, забыл, что должен следовать у меня в «хвосте», и обогнал меня на пути к микроавтобусу на двадцать футов. Конечно, он имел передо мной гигантское преимущество в виде пары туфель, но надо отдать ему должное, двигался он прекрасно. Автобус стоял на тротуаре перед бледно-оранжевым домом, окруженным стеной из коралла.

Машина передним бампером врезалась в угловой столб изгороди, свалив его, а «хвост» автомобиля был обращен в сторону мостовой, поэтому мы сразу увидели ярко-желтый номерной знак с надписью: «Выбираю жизнь».

Когда я подбежал к Доуксу, тот уже распахнул заднюю дверцу, и до меня донеслось нечто, сильно похожее на мяуканье. На сей раз это был не собачий вой, хотя нельзя исключать и того, что я просто стал к нему привыкать. Звук был чуть выше и более прерывистым по сравнению с тем, который нам довелось слышать раньше.

Скорее громкое бульканье, а не пение в стиле йодль, но тем не менее в нем все же можно различить зов одного из живых мертвецов.

Он был привязан к заднему сиденью. Спинка сиденья снята и развернута так, что эта, с позволения сказать, софа занимала весь салон. Глаза в лишенных век глазницах бешено вращались, глядя поочередно направо и налево, вверх и вниз, а безгубый и беззубый рот походил на круглое «О». Существо корчилось, как иногда корчится ребенок, но, лишившись рук и ног, более заметного движения оно произвести не могло.

Доукс склонился над обрубком и с напряженным вниманием вгляделся в то, что когда-то являлось лицом.

— Фрэнк, — произнес сержант после продолжительного молчания, и существо выкатило глаза на него.

Вой умолк, но вскоре возобновился, уже на более высокой ноте.

— Ты его узнал? — спросил я.

— Да. Это Фрэнк Обри.

— Откуда тебе известно? — удивился я, поскольку все бывшие люди, оказавшись в подобном положении, выглядят одинаково. Единственной отличительной чертой для меня были лишь морщины на лбу.