– Марина закурила и закинула ногу на ногу, прикрыв ее черным полупрозрачным парео, но глаза Хохла все равно опасно заблестели.

– А я уже все тебе рассказал. Нас с Розаном таскали в управу несколько раз, врача, который тебя лечил, бабу эту ментовскую, даже бомжа одного нашли из тех, кто тебя тогда на пустыре обнаружил. Да, кстати, – вдруг оживился Женька, словно что-то вспомнив. – Бомжу этому Розан помог документы выправить через нашего человечка в паспортном столе. Ну, денег ему дали немного и комнатенку купили в городе, «гостинку». Серега сказал, что, мол, помогать надо хорошим людям, потому что если бы не он…

Марина согласно кивнула:

– Ну, и правильно.

Он мне жизнь спас, так что я в долгу. Дальше давай.

– А дальше… Шум поднялся на весь город – журналисты аж захлебывались, все жалели, что тебя нет, нельзя подробности узнать, нарезали из того интервью, что ты в больнице давала. Так что ты опять звезда.

– Да уж! И что, как думаешь, можно мне возвращаться? – Она ткнула в пепельницу окурок и уставилась на замолчавшего Хохла.

– Не знаю. Давай повременим пока, пусть суд пройдет, а то мало ли… вдруг кто-то из шерстяных решит в народного мстителя поиграть? Поживи пока у Малыша, а к лету видно будет.

– Я не могу уже там находиться, ты даже представить себе не можешь, как там однообразно и тоскливо. Даже Малыш совсем другой – мы ходим в гости к какому-то одинокому старикану, чтобы поговорить о живописи и русских художниках, пьем кофе и виски. Я вожусь с его собакой, пока они с Малышом играют в покер, и это повторяется раза два в неделю – просто День сурка! – пожаловалась Коваль, поправляя очки в волосах. – У меня каждое утро ощущение, что я наперед знаю, что произойдет сегодня днем, в обед, вечером.

Я заставляю себя вставать с постели, сидеть возле Егора, пока он пьет кофе и завтракает, провожаю его в офис, потом заряжаю какую-нибудь русскую кассету и до тошноты смотрю старые фильмы… К обеду является эта серая мышь Сара, начинает бродить по дому, как привидение с пылесосом, коситься на меня и отвечать на вопросы односложно и медленно, словно я тупая или плохо говорю по-английски. Как меня это бесит, если б ты только знал! – Она снова закурила, нервно выпуская дым.  – Совершенно нечем заняться, даже машину водить там я не могу, потому что никак не привыкну, что ехать приходится по встречной!

Рука Хохла легла на лежащую на столешнице Маринину, сжав пальцы, он смотрел с сочувствием:

– Киска, потерпи еще немного, ты же сильная.

– Да нет сил у меня терпеть, пойми! Я там как в тюрьме, только что без заборов и вышек, кажется, даже в СИЗО и то свободнее было!

– Прекрати! Что ты раскисла, как телка? – жестко сказал он, сильнее сжав руку.