Тётя Нино улыбнулась глазами, протянула руки, и я потянулся в ответ. Она крепко прижала меня к себе, вздохнула и я почувствовал запах ее волос. Они пахли кукурузным хлебом. Нино коснулась сухими губами моей щеки и сказала:

– Рубаха и штаны как новенькие. Мать ничего не заметит.

Я стянул с себя чужую одежду, спросил:

– Это вещи вашего Георгия?

Она кивнула:

– Наверное, уже малы ему будут. Он теперь мужчина, на шесть лет повзрослел.

Я примерил штаны, сглотнул:

– Вы верите, что он вернется?

– Я знаю, милый.

– Все тётки считаю вас чудной, странной.

– Плевать мне на них.

– Меня тоже считают странным. Выродком и грузинским сыном.

– Никого не слушай, себя слушай. Сердце у тебя солнечное, Лев. Будь тем, кем хочешь, кем желаешь, а не тем, кем тебя другие считают.

– А если я не знаю, кто я, то кем же мне быть?

– Собой милый, таким, как сейчас. Ты замечательный.

Я глянул на стену. Два мужских портрета слушали наш разговор. Нино обратилась к ним:

– Это Лев. Он к нам теперь ходить будет. Будешь ведь, мальчик?

Я пожал плечами:

– А можно?

– Я тебе ключ дам. Когда тяжело станет, даже если меня не будет, – зайди. В кладовке висит чурчхелла. Сыр, пури, кинза всегда имеются на кухне. Есть и книги.

А если я дома буду, еще лучше. На крыше не прячься больше, там опасно. Всегда за тебя переживаю.

Я и в самом деле частенько пропадал на крыше. Там отсиживался, чтобы избежать ремня и гречки, когда мать была не в духе.

Нино протянула резной ключ. Я не решался взять, но она прикрыла глаза и качнула головой:

– Это будет нашим секретом.

– А можно я ключ за кирпич спрячу между этажами? Никто не найдет.

– Так и сделай.

С того дня я буквально пропадал в доме тети Нино. Она меня как будто всегда ждала. Оставляла еду на столе в гостиной, закрыв тарелку полотенцем и сверху клала записку: “Вначале мой руки, потом ешь, Лев!”

И я ел, мыл посуду, иногда засыпал сидя на кресле, ожидая ее. Отец был все время в полетах, а когда возвращался, валился от усталости. Мать моего отсутствия и вовсе не замечала, только говорила: “Опять завеешься до вечера? За что ты мне достался, непутевый?”

Но Славка заметил, что я сдружился с Нино, рассказал матери, на меня поглядывая. Она лишь рукой махнула: “Два сапога пара. Притянулись же!”

Только я продолжал таится, как будто боялся, что квартира Нино, вместе с ней, однажды исчезнет из нашего дома. Тогда и я исчез бы, наверное. Да и рассказывать о наших с Нино разговорах, теплом смехе, песнях и всяких обычных, но таких важных для меня вещах никому не желал. Как будто это было чем-то настоящим, а настоящее хочется охранять от чужих глаз. Беречь.

Со временем все в округе узнали о нашей с Нино дружбе. Шила в мешке не утаить. Глядели, но ничего не говорили. Казалось, точно мы две белые вороны в этом мире, суженном до военного городка.