Жёны офицерские, как будто шепотом, сплетничали, но так, чтобы я их слышал. Болтали, что мать меня “нагуляла от одного Гиви”.

Отец тоже слышал. Но молчал, лишь туманил воздух папиросами.

Раз только, после Дня Победы, выпил крепко и задвинул им со стеклянным взглядом, что я в деда Тараса пошел. Одно лицо, мол.

Потом на меня не смотрел несколько дней. То ли себя, пьяного стыдился, то ли меня непохожего.

Но я не сердился на отца. Мне его от чего-то жалко было.

А любил я бродить по базарам. Сосед наш, дядя Жора, частенько по делам на служебной машине гонял в Тбилиси. Полчаса – и там. Он и меня для компании брал с собой.

Я обожал эти поездки. Пока он из конторы в контору ходил, я мог наслаждаться суетой и строениями Тбилиси. Нырял в шум города.

Первым делом, конечно, отправлялся на базар.

Там торговцы меня за своего принимали. Обращались на грузинском. И я выучил, что следует отвечать. Улыбался, говорил: “Гамарджоба!” А они мне чурчхеллу, козинаки и сушеную хурму протягивали. Вот ведь бывает, чужие, а как свои.

И я шел, очарованный гомоном шума и красок, уплетал сладости и смотрел на величественный город, который казался очень родным.

Мать давала список для покупок, и я наполнял сумку, а потом возвращался к машине и ждал дядю Жору. В такие дни я всегда надеялся, что его задержат дела на пару часов, а я буду стоять, жевать обжигающий, поджаристый пури и разглядывать пестрый поток людей и машин.

Иногда именно так и случалось.

Дядя Жора выходил и говорил, чтобы я часок-другой погулял еще. От внезапной радости я устремлялся по бесконечной лестнице к зданию тбилисского цирка. Он был похож на чудесный каменный шатер. Я вдыхал воздух счастья, смотрел вниз и чувствовал себя свободным. Даже сутулиться переставал, как будто отныне я бесстрашный канатоходец, парящий над замершим миром.

Но потом лестница спускала меня вниз, и мы отправлялись обратно, в реальность Вазиани. Магия и свобода оставались в розовой дымке, что повисала над городом.

Я снова возвращался во двор, в школу, где наши и грузинки судачили о моем происхождении.

Слушать это было невыносимо, и я представлял, что меня в роддоме перепутала медсестра, потому я и оказался в семье Петровых. Но вдруг, спустя годы, отыскалась та самая настоящая семья. Я старательно выдумывал, как это случилось.

Например, медсестру замучила совесть, и она сообщила о подмене моим настоящим родителям. Они бросили все дела, отправились забирать меня. Куда только девать того, другого, что рос у них вместо меня? Да неважно, уж пусть бы оставался с нами.

Неважно и кем бы оказались они, мои настоящие родители, грузинами, евреями, русскими, молдаванами.

Пусть бы они просто нашли меня и стали любить за то, что я есть у них. Ни за какие-то достижения, а потому что считали своим. Своим.