Прошло уже три дня с тех пор, как разбилась раковина, но стоило Дот только вспомнить, как она парила в воздухе, прежде чем упасть на бетонный пол, и слезы сами собой начинали литься из глаз. Странная вещь! Ведь Сол даже не видел этой раковины, не говоря уже о том, чтобы держать ее в руках, и тем не менее именно этот предмет какими-то незримыми узами накрепко соединял ее с любимым. Волшебство! Иначе и не скажешь…

А еще, раковина – это то немногое, что осталось у нее от детства, память о дедушке. И не важно, что до своего вторичного обретения раковина много лет провалялась в сарае среди кучи прочего хлама.

Но, конечно, главная причина слез – это Сол и все, что с ним связано.

– Держись, Дот! – командует она сама себе тихо, но решительно, одновременно и утешая себя, и настраивая на лучшее.

В кухню крадучись заглядывает муж. На ногах – черные носки и только, зато совсем не слышно звука его шагов. Она поворачивается ему навстречу. Чего он хочет? Чашку чая? Бутерброды? Темные круги под глазами – результат нескольких бессонных ночей кряду, скулы заострились, кожа приобрела какую-то болезненную желтоватую бледность, измученное выражение лица.

Кажется, он снова плакал. Но спросить его об этом напрямую Дот не решается. Она слишком плохо знает Уолли. Зато она спрашивает о другом:

– Что будем делать, Уолли? Мы не можем больше жить так, как живем. Верно ведь?

Странно нарушить молчание, которое установилось между ними, застопорив все остальное, словно глыба льда, и вдруг молчание нарушено… И не просто нарушено! Дот задала мужу наисерьезнейший вопрос. Речь ведь не о чашке чая и не о просьбе передать кетчуп с другого конца стола.

Уолли смотрит ей прямо в глаза. Это тоже прогресс! С того самого момента, когда они произносили в церкви слова брачного обета, поклявшись друг другу быть вместе и в радости, и в горе, он еще ни разу не посмотрел на нее вот так, в глаза.

Уолли взъерошил волосы на голове, задержав пальцы на затылке, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом прошелся рукой по лицу, яростно потер подбородок и шумно выдохнул.

– Пошли, поговорим! – спокойно сказал он.

Дот молча последовала за ним в большую комнату. Бросила полотенце на кухонный стол и на ходу вытерла руки о подол юбки.

Негромко шипел газ в камине, они уселись на скрипучих виниловых стульях.

Дот положила себе на колени небольшую подушечку в вязаной наволочке, а сверху положила руки, тесно переплетя кисти, словно выстраивая некий барьер между собой и мужем. Уолли слегка подался вперед, локтями упершись в колени. Рукава рубашки были закатаны до локтей, туго обтягивая бицепсы. Его лицо оказалось совсем рядом с ее лицом.

– Прости меня за эту раковину. Я не должен был ее разбивать.

– Прощаю!

Хотя в глубине души она знала, что ни о каком прощении речи нет.