– Ты не даешь себе отчета, в том, что затеваешь. Елизавета Варламова – абсолютно неадекватная личность. Я мог бы познакомить тебя с ее досье, но по многим причинам не имею на это право. Но тебе хватит того, что я расскажу…

– Для чего хватит? – рассердился Морозов. – Ты хочешь напугать меня? Учти, я ничего не боюсь, и думаю, твои страхи лишены основания. Женщина, которая считает моего Сашу сыном, не сделает ребенку ничего дурного.

– Разве только сбежит в очередной раз… – заметил было Сенчуков, но бешеный взгляд Морозова пресек его попытку закончить фразу.

– Не сбежит! Я ей не позволю! – Виталий пристукнул кулаком по столу.

– Я удвою охрану вокруг дома. Она даже не заметит…

Сенчуков скептически хмыкнул, потому что знал о талантах Лизы гораздо больше своего оппонента, но решил их не оглашать, опасаясь вызвать ненужные эксцессы. Морозов славился своим крутым характером, а Сенчукову совсем не хотелось ломать копий. Тем более Виталий предложил весьма стоящий выход из положения. Почему бы этой воительнице действительно не пожить в доме родственников спасенного мальчика? Она будет охранять его, как тигрица, только сумеет ли найти общий язык с сестрой и бабушкой Саши?

Но и этот вопрос Сенчуков не озвучил, потому что знал о трениях, которые перманентно возникали между Морозовым и его тещей.

Виталий не слишком спешил делиться своими проблемами, а генерал предпочитал не сыпать соль на рану, но по тому, в каких нервах Морозов свалился на его голову, можно было судить, что дела в семье обстоят неважно. И вряд ли Зинаида Тимофеевна была автором идеи забрать Лизу из больницы домой. Точнее, она наверняка высказалась против желания зятя. И Сенчуков предполагал, какую бурю вызовет известие, что Морозов, несмотря на внутреннюю оппозицию, решил привезти женщину домой.

– Понимаешь, – сказал Виталий, понизив голос, – я разговаривал с ней. Она в панике. Ничего не может понять. Плачет, просит не отбирать у нее сына. И продолжает звать его Димой. А он никак не хочет откликаться на свое родное имя."

"– Ее можно понять! – Сенчуков смотрел сочувственно. – Но все-таки выслушай меня, прежде чем принять окончательное решение.

– Хорошо, – покорно согласился Виталий, – но учти, меня надо очень сильно убедить в том, что Елизавете Варламовой нельзя жить в моей семье.

– Я ни в чем не собираюсь тебя убеждать, но одно ты должен уразуметь: Елизавете тридцать четыре года, но у нее никогда не было нормальной семьи, нормального дома. Мать – алкоголичка, притом запойная, отец неизвестен. Девчонка почти с самого рождения росла, как щенок под забором. Соседи, слава Богу, подкармливали, старую одежонку подбрасывали. В тринадцать лет она пырнула ножом очередного сожителя матери, когда тот пытался ее изнасиловать.