Зелимхана приняли в свои объятия бойцы спецназа, а Лиза направилась к детской. И тут увидела Морозова. Он прижимал к себе Катю. А бледная от пережитого волнения Зоя что-то объясняла человеку в штатском. Увидев Лизу, она бросилась к ней.

– О, боженька мой! Что ты с собой сотворила?

– Саша? Саша, где? – спросила Лиза и перевела взгляд на Морозова.

– Саша в детской! – быстро ответил Морозов. – Его осматривает врач! – Знаешь, эти мерзавцы заминировали его кроватку. Вернее, подвесили гранату на растяжках. Если бы не Зоя, мы могли бы ее не замети…

Лиза его не дослушала и стремительно ворвалась в детскую. Саша сидел на столике голышом, и молодая женщина в белом халате осматривала его. Малыш оказался единственным, кто узнал Лизу мгновенно.

– Мама! – радостно закричал он, и протянул к ней руки.

А Лиза схватилась за голову и медленно опустилась на пол. Она все вспомнила! Все!

Эпилог

За окном отцветала сирень. Который день уже стояла невыносимо жаркая для начала июня жара, поэтому Виталий распахнул в столовой окна. С одной стороны, чтобы лучше было наблюдать за гуляющими во дворе Катей и Сашей, с другой, чтобы избавиться от духоты. Сегодня он остался на хозяйстве, как говорила обычно Зоя, когда отпрашивалась у него на пару дней, чтобы повидать внуков. После гибели Зинаиды Тимофеевны и отъезда Лизы, в доме не появлялись другие женщины. Морозов даже не допускал мысли, что они появятся. Зоя по-свойски иногда ворчала на него, но он не мог переступить через себя. Мысли о Лизе не оставляли его ни на минуту: где она? С кем? Почему не сообщает о себе?

Она уехала через два дня после похорон тещи. Но перед этим у них состоялся тяжелый разговор.

Лиза не находила себе места. Смерть мужа, тяжелые роды, страшный взрыв, который развалил самолет на две части, поток воздуха, который вырвал крошечную дочку из ее рук… Все это она вспомнила в то мгновение, когда вновь увидела Сашу… Новый эмоциональный срыв, как говорили врачи, ликвидировал последствия шока, который она пережила во время катастрофы…

Лиза все вспомнила, и действительность представилась ей теперь по-другому, более страшно, более трагично, а будущее и вовсе в черных тонах.

Она вбила себе в голову, что не имеет права остаться в семье, которой она принесла столько горя. Она навлекла на всех беду, и не хочет повторения…

Она не способна стать хорошей матерю и женой, потому что за ней тянется шлейф мрачных и тягостных воспоминаний. И, наконец, заявляла она: «Я не привыкла жить в роскоши! Я не привыкла носить нормальную женскую одежду и обувь, я не знаю, как вести себя в обществе.