Чушь все это.

Этот день по сравнению со вчерашним показался мне сущим адом. Гораздо хуже, чем было в Испании. Невыносимая жара одурманила меня до такой степени, что я даже думать не мог. Плечи, руки и живот сводило судорогой.

Я сунул руки поглубже в рукава, откинул голову на подголовник, чтобы спрятать лицо от прямых солнечных лучей, и просто сидел и терпел. А что мне еще оставалось?

И что толку от этих дурацких попыток добыть воды? Безжалостное солнце иссушало меня прямо на глазах. Я понял, что недельный срок был чистой наивностью. По такой жаре хватит и пары дней.

Глотка горела от жажды. От слюны осталось одно воспоминание.

А в радиаторе машины - галлон воды… недосягаемый, как мираж.

Когда я почувствовал, что уже не могу сглотнуть не морщась и каждый вдох дерет горло, точно теркой, я развязал пакет и вылил его содержимое себе в рот. Я растягивал божественную влагу насколько мог. Покатал ее на языке, сполоснул зубы и десны. Того, что осталось, едва хватило, чтобы сделать глоток, а когда я ее проглотил, то почувствовал себя совсем несчастным. Теперь ничто не могло мне помочь до заката.

Я вывернул пакет наизнанку, высосал его и прижимал к губам, пока жара не высушила его окончательно. Тогда я снова набрал в пакет горячего воздуха и трясущимися пальцами привязал его обратно к рулю.

Я вспомнил, что в багажнике машины, насколько мне известно, еще осталась часть оборудования Конрада. Оно ведь ему, наверно, понадобится, и он станет разыскивать хотя бы его, если не меня…

«Ивен, - подумал я, - бога ради, спаси меня!»

Но Ивен поехал на север парка, который тянется на двести миль, до самой сонной, зловонной, мутно-зеленой реки Лимпопо. Ивен ищет там своего Слоненка.

А я… я сижу тут в машине и умираю из-за золотой шахты, которая мне на хрен не нужна.

Пришла ночь, и с ней голод.

Люди платят большие деньги за то, чтобы их морили голодом в санаториях, люди устраивают голодные забастовки, чтобы чего-то добиться. Так что чего уж такого особенного в голоде?

Да ничего. Просто живот болит страшно.

Благословенна будь ночная прохлада! Утром, вылизав всю часть стекла, до которой мог дотянуться, я продолжал писать. Я записывал все, что, по моему мнению, могло помочь расследованию обстоятельств моей смерти.

Я еще не закончил, как снова наступила жара. Я написал: «Передайте Чарли, что я ее люблю» - и подписался, потому что не был уверен, что к вечеру я буду еще в состоянии что-то писать. Потом сунул исписанные бумажки под левое бедро, чтобы они не упали на пол, откуда я их уже не достану, затолкал карандашик под ремешок часов и выдавил из пакета воздух, чтобы сохранить еще одну ложку влаги. Сколько же я еще протяну?

К полудню мне уже не хотелось тянуть дольше.