За что? Просто чтобы трахнуть? Неужели этот красивый парень с самыми зелеными глазами на свете оказался всего лишь подлецом, которому нужно было только мое тело?

Ну так и взял бы его!

Зачем надо было сердце из груди вырывать? Вот так, с мясом.

— Зачем, Рома? — скулила я, наконец-то понимая, о чем меня предупреждала Марьяна. О какой неизлечимой болезни она мне говорила.

Я влюбилась в него…

А это не лечится. Как и мои поруганные честь и достоинство.

И плач медленно, но верно перерастал в истерику, которую уже было не остановить. Я не знала как. Я просто выла побитой собакой, но становилось только еще хуже и хуже.

Спустя бесконечность в дверь моей комнаты постучалась бабушка. Оказывается, я пропустила обед и ужин. Но мне нечего было ей сказать. Да я и не могла. Сорвала голос, и теперь из моего горла вырывались лишь сиплые хрипы. Не более.

Но самое страшное началось ночью. О, мои мозги решили, что это самое время, чтобы начать измываться надо мной и потопить в бездне отчаяния. Мастерски лишая меня разума…

Где сейчас Рома? Конечно, с другой. С новой жертвой, которой он сладко улыбается и также виртуозно навешивает лапшу на уши.

И она не откажет ему. Как можно? Она пойдет за ним точно, как и я. И он будет целовать ее, трогать, ласкать, пока не возьмет ее всю. И будет жарко шептать девушке свое привычное:

— Давай, маленькая моя, кончай!

Двое суток без сна. Двое суток я провела в персональном чистилище. Двое суток наедине с собой, терзаемая предательством и чувством абсолютной никчемности. Есть не могла. Пробовала, но почти сразу же меня выворачивало наизнанку, а дальше становилось в разы хуже.

Бросила это гиблое дело.

Бабушке врала, что заболела.

Приехавшему доктору даже не открыла дверь. Но в понедельник ко мне почти с боем прорвалась Марьяна. Видеть ее было тошно. Потому что она меня предупреждала, а я не послушалась. Дура махровая.

Но дверь все же открыла, понимая, что скрываться вечно не получится, как бы мне того не хотелось, и двинулась на балкон, где сразу уселась в глубокое подвесное кресло, натягивая на голову капюшон почти до носа. Поджала колени к груди и уткнулась в них, тяжело вздыхая.

Мне больно. Я не хочу говорить. Да только всем насрать. Абсолютно всем! Типа беспокоятся, помочь хотят, даже не догадываясь, что каждое сказанное мной слово смерти подобно.

— Соня, что с тобой? — слышу я обеспокоенный голос подруги, но на языке крутятся только колкие и обидные фразы.

Я действительно могла бы их сказать, если бы была сукой, просто ради того, чтобы выплеснуть хоть каплю своего отчаяния, но не могу так поступить с человеком, который ни в чем не виноват. Который хотел как лучше."

"— Сонечка, милая, это из-за твоего охранника ты такая? — и ее ладонь ласково гладит меня по голове.