У меня была роль «принимающей стороны» – человека с данной территории, который обеспечивает транспорт, питание, быт. Поэтому я не охотился. У меня даже ружья с собой не было.

Ливишин стреляет-стреляет, и баран падает. Я его вижу со своего места. А Косопкин не видит. Он говорит Ливишину: «Уходи, не умеешь стрелять». Ливишин отходит, Косопкин садится. Мы еще метров сто летим и вдруг резко с разворота падаем и бьемся хвостом об скалу.

Я не знаю, что произошло. Ветра не было, прекрасная погода, лучший летчик, отличный вертолет…

* * *"

"Командир принимает решение садиться. Рядом ровная ложбина – сесть лучше туда. Летчики решают к ней перелететь. Вертолет начинает подниматься – и тут нас резко раскручивает. Хвостовая балка-то повреждена. На втором или третьем развороте они опять пытаются садиться на туже гору и уже с разворота, на скорости, бьются прямо об нее. Переднее шасси вместе с колесом от удара залетает внутрь вертолета. Летчики сразу вылетают вперед – их рубит.

Я думаю, что уже от первого удара Яшбаич и Косопкин выпали из вертолета. А там такое место – почему эти бараны-то водятся – там очень низкая трава. Ветра выдувают снег, его почти нет. Только трава и камни. Яшбаич об них и разбился. Мы потом уже, когда стали смотреть, увидели – тело целое, а головы нет. У Косопкина трети головы нет. Разорванный пополам Баяндин – это командир. Рядом Вертей – нет ноги, и снята кожа со спины. И ниже Подопригора – без руки и весь поломанный.

Максим был пристегнут. Это его спасло – он с одним синяком на заднице. Я сидел в хвосте, передо мной – Вася Вялков. Он вылетел и лежал в пяти метрах со сломанной шеей…

А у меня были часы – полуспортивные, на резинке. Когда мы кувыркались, я резинкой зацепился за закрывалку на фюзеляже. Потерял сознание. Очнулся, когда прошел 1 час 15 минут. Рассечено лицо, контузия позвоночника, четыре сломанных ребра, тяжелое сотрясение мозга и сломана рука, вся вывернута.

Спрашиваю: «Есть кто живой?» Максим говорит: «Я живой». Смотрю: шасси валяется, на нем лежит переломанный Капранов. Дальше Белинский – живой. У обоих полностью сломаны грудина, плечо и ноги: у одного – бедро, у другого – колено.

Ливишин тоже живой. Стонет. За голову взялся.

Мы с Максимом – а он пацаненок, 23 года, – пошли всех смотреть. До командира дошли, он на колени упал, заплакал. Я говорю: «Тебя как звать-то? У меня сынок Максим. У нас с тобой час до захода солнца остался».

Всех посмотрели. Поняли, что больше никого не осталось.

Выкинули баранов из холодильников, загрузили туда еду, дрова – на 300 метров все было раскидано.

Переволокли холодильники поближе. У нас с собой костюмы были теплые, пуховые: я заранее узнал размеры и всем купил. Мы всех, кто живой, быстренько одели, положили рядом.

Маяк нашли. У него антенка и тумблерок.