Я могу гулять по своему парку, любоваться своими розами – напомните, милая, я велю садовнику срезать для вас дюжину замечательных чайных роз нового сорта. Я могу путешествовать… Но этого мне, честно говоря, не хочется, мой любимый Мессак заменил мне весь мир, я бесконечно люблю его, и мне хватает его для того, чтобы заполнить оставшиеся дни, как Клоду Моне хватало на закате дней его Живерни… Да, возвращаясь к этой картине. Теперь, когда у меня много времени и достаточно денег, я могу осуществлять свои самые различные капризы… Я знала, что картина, для которой позировала моя прабабка, находится в России, в музее с прелестным французским названием Эрмитаж. Кажется, ее купил кто-то из русских царей. Конечно, мне хотелось бы приобрести эту картину, но это скорее всего невозможно. Я рассказала об этой своей блажи моему милому Андре… И вы представляете, Клод, он был так бесподобен, что сумел договориться, и мне сделали в России копию картины. То есть вы, конечно, как никто, представляете, как мил Андре!

– Ma tante,[1] – раздался мужской голос в дверях гостиной, и в комнату вошел начинающий лысеть господин лет тридцати в светлом костюме. – Ma tante, вы опять расточаете мне неумеренные комплименты. Я нечаянно подслушал, о чем вы говорили… Это было совсем нетрудно – заказать эту копию, и если я мог этим хоть немного вас порадовать…

– Еще как, милый! – Графиня приподнялась на цыпочки и поцеловала племянника в щеку, – еще как! Эта картина прелестна! Она так подходит к малой гостиной… И мне так приятно видеть иногда свою прабабку и думать, что женщины в нашей семье всегда были красавицами. Конечно, немного огорчает то, что это всего лишь копия, в шато шестнадцатого века копии кажутся неуместными. Кроме того, копии не излучают того удивительного света, не создают той ауры, которая присуща подлинникам… Но эта копия сделана, безусловно, рукой мастера… А получить подлинник, конечно же, невозможно."