— Позвольте процитировать. Статья сто двадцать четвёртая Конституции СССР гласит: ' В целях обеспечения за гражданами свободы совести церковь в СССР отделена от государства и школа от церкви. Свобода отправления религиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды признаются за всеми гражданами' [2] Свобода отправления религиозных культов, свобода совести и свобода вероисповедания — это разные вещи.

Брежнев нахмурился.

— Хочешь сказать, нам нужно Конституцию менять в этой части?

— Я ничего не хочу сказать, Леонид Ильич. Единственное, что я хочу — найти Гарад и установить с ним связь.

Согласитесь, что это будет почище изобретения гравигенератора.

— Да уж, — вздохнул Брежнев. — Если всё это правда, то мне даже представить трудно, какой шухер поднимется.

— Вселенский, — сказал я. — Если учесть, что на Гараде тоже не знают о существовании Земли. Там тоже ищут братьев по разуму и пока не могут найти.

— Кстати, снова о Гараде. Ты самого главного не сказал. Какое там общество?

— Знамя Гарада алое, Леонид Ильич. Того же цвета, что и наше. На этом знамени начертано четыре слова: «Жизнь», «Созидание», «Любовь» и «Защита».

— Красиво. Но ты не ответил на вопрос.

— Коммунистическое, Леонид Ильич, — ответил я. — В том понимании, которое мы вкладываем в это определение. Или, скажем так, почти коммунистическое. На Гараде нет эксплуатации человека человеком, богатых и бедных. Гарадцы равны перед законом — на деле равны, а не на бумаге, и каждый работает на благо всего общества. За что общество обеспечивает его всем необходимым.

— От каждого по способностям — каждому по потребностям?

— По разумным потребностям, — уточнил я.

— Но скорее — каждому по труду, как при социализме. Только честно и справедливо, а не так как зачастую у нас. Деньги, к слову, на Гараде имеют хождение. Пока имеют.

Мы проговорили ещё какое-то время, обсуждая наши действия на ближайшее и отдалённое будущее, в связи с новыми обстоятельствами. Домой я попал, когда часы показывали четверть первого. Сестра Ленка и отец уже спали. Мама сидела на кухне и читала своего любимого Гоголя.

— Есть будешь? — спросила.

— Не голоден, мам. Леонид Ильич и Виктория Петровна накормили.

— Горе ты моё, — вздохнула мама. — Что-то волнуюсь я за тебя, сынок. Так волнуюсь, что сердце иногда болит.

— Ну что ты, мама, — я подошёл и обнял её. — Всё будет не просто хорошо, а очень хорошо. Обещаю.

[1] Крепкая настойка на травах.

[2] Герой цитирует Конституцию СССР 1936 года, которая тогда действовала.

Глава девятнадцатая

Высокая награда. Надо ехать в Пуэрто-Рико. «Комсомольская правда» и другие

После моей поездки в Ленинград и разговора с Леонидом Ильичом, прошло чуть больше трёх недель.