– Ушел бы ты, а? – страдальчески попросила Сысоева.

– Как же я уйду, когда у меня вечер сплошных открытий? Например, я только что понял смысл выражения «работать на унитаз».

Нина свирепо хлопнула последним ящиком. Внутри жалобно взвизгнули вилки.

Бабкин молча достал из кармана пачку, которую всегда носил с собой, хотя давно бросил курить, и протянул ей. Женщина затянулась и облегченно прикрыла глаза.

– Мясо, – бормотал сиреневый Петруша, осоловело глядя перед собой. – Мясо…

Сделав три глубоких затяжки, Нина открыла глаза и сочувственно посмотрела на Сергея.

– Как ты с ним работаешь-то, бедный? – она кивнула на Илюшина.

– Три пачки в день уходит, – скупо пожаловался Бабкин. – И без этого никуда, – он выразительно щелкнул себя по горлу.

– Понимаю. А сбежать?

Горькая усмешка тронула губы Сергея. «От такого разве сбежишь», – говорила она.

– Тоже верно, – вздохнула Нина Борисовна. – Эх и тяжко ж тебе приходится. Жена-то есть?

– Имеется.

– Значит, утешить есть кому. И то ладно.

Петруша покачивался на табуретке, обхватив голову руками, и что-то бормотал. Гриша отклеился от холодильника. Он смотрел на часы расширенными глазами и, кажется, пытался усилием мысли повернуть время вспять.

– Четыре года накоплений в чужой сортир спустили, – сказала Нина, не жалуясь, а констатируя факт. – Одна радость: Кожемякин не догадывается. Эх, и хохотал бы он сейчас, ирод.

– А вы его, случаем, не прибили? – поинтересовался Илюшин.

Женщина подняла на него измученный взгляд.

– Давно хотел спросить, – объяснил Макар. – Сейчас как-то к слову пришлось.

Нина покачала головой:

– Зачем мне его прибивать… Шатается он, поди, где-то. Эх, я ведь как нарочно в тот вечер деньги большие из кошелька переложила к дрожжам! Дай, думаю, перестрахуюсь. Вот вам и страховка.

– Так вот вы почему кошелек уронили, – сообразил Илюшин. – Вы купюры из него доставали!

– Доставала, – вздохнула Нина. – Лучше б не трогала. Хоть что-то бы сохранили.

Григорий тем временем от молчаливого гипнотизирования реальности перешел к каким-то заклятиям. С губ его срывалось неразборчивое бормотание, пальцы шевелились, словно он плел ловчую сеть.

– Выпей, братец! – окликнула его Нина. – Что уж с тебя, дурня, взять. И сердиться-то я на вас не могу, сама виновата. Предупредить надо было.

Григорий дернулся и перевел на нее осоловелый взгляд.

– Нин, а Нин…

– Что тебе, горе мое луковое?

– А как ты думаешь…

Григорий снова оборвал свою речь. Слова выдавливались из него порционно, как из банки с дозатором.

– О чем? – кротко спросила Нина."

"«Ай да женщина! – восхитился Бабкин. – Эти два остолопа выкинули все ее накопления, а она их не ошкурила и даже на лапшу не порубила».