Даже распаковать не успел. А они в такой картонке плотной! Нинк, как думаешь: подействуют они нераспакованные, м-м? Может, картонка сгниет, и они того?…

Нина силилась что-то сказать – и не могла.

– А мясо! – страдал Григорий. – Полтора кило утонуло. С костью!

Нина оттолкнула брата, кинулась к холодильнику и распахнула дверцу. Морозилка охотно явила бездрожжевое нутро.

Словно желая убедиться, что ей не солгали, Сысоева стремительно вышвыривала из нее один пакет за другим. Она походила на капитана корабля, спешно избавляющегося от лишнего груза в трюме.

Добравшись до обледеневшей стенки, Нина обернулась.

– Нету!

Только теперь всем бросилась в глаза ее чрезвычайная бледность.

– Нету! – отчаянно прошептала Сысоева и рухнула на стул.

Окружающие забеспокоились.

– Ниночка!

– Нинк, ты чего это, а?

– Дрожжи! – простонала Нина. – Воды!

Ей мигом поднесли воды и встревоженно столпились вокруг.

– Что у тебя, сердце? – волновался Петруша. – Где болит, покажи?

– Нинк, выпить, может?

– Нина, вам врача вызвать?

Сысоева осушила стакан.

Сысоева подняла на брата тяжелый взгляд.

Сысоева ухватилась за край стола и выпрямилась. Глаза ее метали такие молнии, что Бабкин понял: эскулап будет лишним в их теплой компании.

– Вы! – Голос ее наконец-то набрал силу. – Кретины! Идиоты! Олухи! Недоумки! Придурки! Болваны вы безмозглые! Господи, за что ж ты мне послал этих чурбанов!

Илюшин уважительно покивал. Сысоева явно разархивировала свой давно не использовавшийся запас ругательств и не собиралась останавливаться.

– Брёвна вы с глазами! Остолопы египетские!

– А я и не знал, что дрожжи – это такая большая ценность в провинции, – простодушно заметил Илюшин.

На этот раз даже Бабкин не смог понять, издевается Макар или серьезен. Что уж говорить об остальных. Нина испепелила Илюшина взглядом и с трудом перевела дыхание:

– Там, в дрожжах…

Она снова налила воды и залпом выпила второй стакан. Пока Сысоева жадно глотала воду под недоуменными взглядами брата и мужа, Илюшин постепенно менялся в лице. Сперва лишь тень прозрения скользнула по нему, догадка сменилась уверенностью, уверенность – выражением завороженного счастливого ожидания, как у ребенка, которому вот-вот преподнесут долгожданный подарок.

– Убить бы тебя, негодяя, – сказала Сысоева с тоской. – Быстро сообразил, да, подлец?

– То есть это правда? – спросил Илюшин, улыбаясь так, словно не веря нечаянной радости. – Слушайте, я про такое только в книгах читал!

– Про что читал, про что? – влез Гриша.

– Ниночка, я в самом деле никак не соображу… – бормотал Петруша.

– Пусть он вам скажет, – махнула рукой Нина и утерла передником крупные капли пота со лба.

Все уставились на Илюшина.